Тишина в стекле

Мне снится та, что наяву чужая,
Что мимо взгляда моего идёт.
Во сне приходит, двери не касаясь,
Как будто знает: я ещё не сплю.

Она садится у окна напротив,
Где вечер стынет в выцветшем стекле,
И ничего о прошлом не спросит —
Лишь чашку ставит молча на столе.

Я помню родинку у самого виска,
Её скрывал от света непослушный волос.
Во сне она становится близка,
Как будто между нами смолкнул голос.

Она нальёт мне чай — как в первый раз,
И подаёт так просто, как бывало.
И я боюсь нарушить этот час,
Где всё, что было, вновь дышало.

Не спрашиваю: «Почему пришла?»
Не трогаю ни прошлого, ни боли.
Она глядит — и кажется, была
Ещё вчера хозяйкой в этом доме.

А может, снится ей совсем не я —
А тот, кого она могла бы знать иначе?
С моим лицом, но без моих ошибок —
Тот, кем я был до всех моих дорог.

Я не пойму. И, может быть, не надо.
Она опустится рядом — и молчит.
И в этом сне, где всё ещё возможно,
Я вижу то, что явь не сохранит.

Но утром всё рассыплется бесшумно:
Ни голоса, ни тени у дверей.
Лишь свет пройдёт по комнате бездумно,
Как будто здесь никто не жил вчера.

Проснусь — и чашка будет на столе,
Но та, что грела руки, станет прежней.
И мне откроется по утренней земле:
Не всё, что помнишь, оказалось неизбежным.

А наяву — она пройдёт, не глядя,
Не сядет. Не нальёт. Не обернётся.
Во сне — родинка, тёплая, живая.
А там — лишь холод, что не отзовётся.

А я всё так же не могу понять,
За что во мне она хранит такую злость.
Наверное, бывают рубежи,
Которых не заметишь, переходя.

Мне снится та, что наяву чужая,
А та, что в памяти, — уходит в сны.
И, может быть, мне снится не прощанье,
А жизнь, в которой не согреемся мы.

Она приходит, ничего не обещая,
Садится рядом, смотрит и молчит.
И только я во сне ещё не знаю,
Что утро нас опять разлучит.