Узурпация власти в тридевятом царстве.
А что если есть только деревья, река и соловьи,
запечатанные ампулы пенициллиновой субстанции
и кто-то неизвестный всё стоит и не уходит от двери?
Саморазоблачение моды — демонстрация:
бесполый манекен в торговом центре, без головы.
«Гордость и предубеждение» — это не книга,
а иллюстрация.
Поскорее бы уже разгромили посудную лавку слоны.
А что, если история не стрела, а грампластинка?
День сурка, рассвет, закат, замкнутый круг.
Лепят боги по своему образу и подобию тебя из пластилина,
и попробуй разбери, кто тебе враг на этом треке,
а кто настоящий друг.
И летят вороны, прикинувшись аистами.
Меня лично ТОЧНО в капусте нашли.
УЖЕ СТЕМНЕЛО, И МЫ ЯВНО ЗАИГРАЛИСЬ,
а годы шли, шли, шли, шли…
Ладно, а что, если спеть что-то из нового,
приодеться и пойти на набережную гулять?
Первые детские рисунки наполнены наивностью, честностью и нежностью.
А может, это половина, и у меня ещё есть впереди сорок пять?
А что если?
© Copyright: Фома Павловский, 2026
Свидетельство о публикации №126100706852
Свидетельство о публикации №126100706852
Рецензии
«А что если?» — это, пожалуй, один из моих любимых вопросов.
Не потому, что я обязательно хочу получить ответ. Иногда вопрос нужен совсем для другого — чтобы расшатать то, что мы давно перестали подвергать сомнению.
Мы очень серьёзно относимся к собственным конструкциям. Делим власть в своих тридевятых царствах, назначаем героев и злодеев, придумываем правильные стороны истории, следим за модой, спорим о морали, прогрессе, религии, политике.
А что если есть только деревья, река и соловьи?
Мне нравится эта мысль не как отрицание человеческой жизни, а как проверка её масштаба. Возможно, значительная часть того, что сегодня кажется нам грандиозным, через сто лет окажется совершенно неважной. А река останется рекой.
В стихотворении поэтому сталкиваются вещи, которые вроде бы не должны находиться рядом: тридевятое царство и пенициллин, торговый центр и Джейн Остин, боги и пластилин, грампластинка и история, аисты и вороны, капуста и приближающаяся старость.
Но для меня это один разговор.
Мы привыкли представлять историю стрелой: человечество куда-то идёт, развивается, становится умнее. А что если она не стрела, а грампластинка? Игла движется, музыка играет, нам кажется, что мы далеко ушли, — а потом обнаруживается знакомая канавка. Те же войны. Те же страхи. Та же борьба за власть. Та же уверенность каждого поколения, что уж оно-то наконец всё поняло.
Есть здесь и ещё один перевёртыш.
Мы тысячелетиями говорим, что Бог создал человека по своему образу и подобию. А я спрашиваю наоборот: а сколько богов, идей, родителей, учителей, государств, книг, страхов и любимых людей лепили по своему образу и подобию нас самих?
И попробуй после этого разобраться, где в тебе действительно ты.
Но в какой-то момент мне становится скучно быть серьёзным.
Поэтому вороны притворяются аистами, а меня лично точно нашли в капусте. Потому что если слишком долго рассуждать о мироздании, можно незаметно превратиться в человека, который прекрасно понимает устройство Вселенной, но забыл выйти погулять.
А потом наступает самая простая и самая неприятная вещь:
уже стемнело.
Мы явно заигрались.
А годы шли, шли, шли, шли…
И вот здесь для меня стих меняет направление.
Его последний вопрос уже не о Боге, истории или обществе. Он обо мне самом.
А что если не поздно?
Что если вместо очередной попытки окончательно разобраться в устройстве мира можно спеть что-нибудь новое, приодеться и пойти на набережную?
Первые детские рисунки прекрасны не мастерством. В них ещё нет страха показаться смешным, неправильным или недостаточно талантливым. Там много наивности, честности и нежности.
Возможно, взросление состоит не только в том, чтобы эту наивность потерять.
Может быть, однажды её стоит вернуть — уже сознательно.
Мне сорок восемь.
И я совершенно не знаю, сколько мне осталось.
Но мне нравится другая постановка вопроса:
а что если это только половина?
Фома Павловский
Фома Павловский 07.10.2026 19:35 • Заявить о нарушении
Не потому, что я обязательно хочу получить ответ. Иногда вопрос нужен совсем для другого — чтобы расшатать то, что мы давно перестали подвергать сомнению.
Мы очень серьёзно относимся к собственным конструкциям. Делим власть в своих тридевятых царствах, назначаем героев и злодеев, придумываем правильные стороны истории, следим за модой, спорим о морали, прогрессе, религии, политике.
А что если есть только деревья, река и соловьи?
Мне нравится эта мысль не как отрицание человеческой жизни, а как проверка её масштаба. Возможно, значительная часть того, что сегодня кажется нам грандиозным, через сто лет окажется совершенно неважной. А река останется рекой.
В стихотворении поэтому сталкиваются вещи, которые вроде бы не должны находиться рядом: тридевятое царство и пенициллин, торговый центр и Джейн Остин, боги и пластилин, грампластинка и история, аисты и вороны, капуста и приближающаяся старость.
Но для меня это один разговор.
Мы привыкли представлять историю стрелой: человечество куда-то идёт, развивается, становится умнее. А что если она не стрела, а грампластинка? Игла движется, музыка играет, нам кажется, что мы далеко ушли, — а потом обнаруживается знакомая канавка. Те же войны. Те же страхи. Та же борьба за власть. Та же уверенность каждого поколения, что уж оно-то наконец всё поняло.
Есть здесь и ещё один перевёртыш.
Мы тысячелетиями говорим, что Бог создал человека по своему образу и подобию. А я спрашиваю наоборот: а сколько богов, идей, родителей, учителей, государств, книг, страхов и любимых людей лепили по своему образу и подобию нас самих?
И попробуй после этого разобраться, где в тебе действительно ты.
Но в какой-то момент мне становится скучно быть серьёзным.
Поэтому вороны притворяются аистами, а меня лично точно нашли в капусте. Потому что если слишком долго рассуждать о мироздании, можно незаметно превратиться в человека, который прекрасно понимает устройство Вселенной, но забыл выйти погулять.
А потом наступает самая простая и самая неприятная вещь:
уже стемнело.
Мы явно заигрались.
А годы шли, шли, шли, шли…
И вот здесь для меня стих меняет направление.
Его последний вопрос уже не о Боге, истории или обществе. Он обо мне самом.
А что если не поздно?
Что если вместо очередной попытки окончательно разобраться в устройстве мира можно спеть что-нибудь новое, приодеться и пойти на набережную?
Первые детские рисунки прекрасны не мастерством. В них ещё нет страха показаться смешным, неправильным или недостаточно талантливым. Там много наивности, честности и нежности.
Возможно, взросление состоит не только в том, чтобы эту наивность потерять.
Может быть, однажды её стоит вернуть — уже сознательно.
Мне сорок восемь.
И я совершенно не знаю, сколько мне осталось.
Но мне нравится другая постановка вопроса:
а что если это только половина?
Фома Павловский
Фома Павловский 07.10.2026 19:35 • Заявить о нарушении