От венца до креста. Под крылом Тобольского кремля

Суровые пришли большевики,
Декрет о мире, землю всю крестьянам.
И родину зажали всю в тиски
Под кумачом, с набатом и наганом.

Приехал Ленин в Питер на вокзал,
С соратниками и женой в вагоне,
Потом на броневик гвардейский встал,
Крушенье возвестил былой короне.

И новый путь Ильич всем начертал,
Народ кричал, клинки везде блестели.
Он лозунг «мир — народам» оглашал,
«Авроры» пушки на дворец глядели.

Видна в окне знакомая аллея,
И штык чужой у ближнего крыльца,
А тучи тень там над дворцом темнеет,
Грозя бедой и грустью без конца,

Ни жалости, ни теплоты ни света —
А холод стали, мрак и пустота.
И на вопросы нет уже ответа —
Лишь светлый образ нашего Христа.

Тобольск. Сибирь. И ветер над рекою,
Дом у горы — последний скромный кров.
Здесь их судьба повенчана с тоскою.
Среди снегов и сумрачных лесов.

Там Кремль парит над белой крутизною,
И льётся старых колоколен звон.
Звучит знамением перед грозою.
Скорбит за Русь царь, потерявший трон.

Еще — покой. Обед, молитва, шашки,
Уроки, воздух, мирный разговор.
Дымит горячий чай с малиной в чашке,
За стенами закрытый тесный двор.

На досках крыши, над глухим забором,
Они сидели и смотрели вдаль.
Там древний город жил под небосводом —
В плену же заточения печаль

Свеча горит. Сыночек тихо дремлет,
А мать над ним — как Ангел в небесах.
Она переживает — сын болеет
Дрожат слезинки на ее глазах.

Но час настал, и горький час разлуки
Родителей увозит в грозный град.
На старших дочерей легли все муки —
От боли брата угасает взгляд.
 
Молитва — наша радость и покров,
Душой соединимся у Христа», —
Писала мать им из чужих краев,
Обнять родные вас моя мечта.

Стежок к стежку ложится нитью плотной,
Зашит в подкладку обережный щит.
Душа осталась гордой и свободной,
А сердце так за всю семью болит.

Полпуда царских спрятано камней,
Себя освободить от тяжкой доли.
Хранится тайный клад среди вещей.
Так брата сберегут они от боли,
 
Но май настал, сирени распустились,
И выстроились чемоданы в ряд. 
Мечты и сны в тумане растворились,
Увозит конвоир их в горный град.

     Пятая глава исторической поэмы подводит читателя к роковому порогу уральской Голгофы, связывая воедино трагический кумачовый шквал революции и душевность тобольского плена Романовых. Вся Сибирская ссылка запечатлена здесь в осязаемых образах: в прощальном взгляде заточённых узников с дощатой крыши теплицы на мирные дали древнего вольного города и в страшных страданиях материнского сердца Императрицы Александры Фёдоровны, чья разлука с детьми в Екатеринбурге обернулась невыносимой душевной мукой.
     Подлинные архивы и письма донесли до нас великий духовный стержень Семьи — ту незыблемую скалу веры, на которую они опирались посреди каторжных страданий. Из Ипатьевского плена Государыня Аликс писала Татьяне слова, ставшие их главным внутренним оплотом: «Молитва — наша единственная радость и щит. Мы соединяемся душой у престола Христа». Рука об руку с духовной стойкостью шёл и безмолвный, каторжный земной подвиг Великих Княжон. Стежок к стежку, превозмогая страх перед обысками конвоя и боль за тяжелобольного Цесаревича Алексея, девушки наглухо зашивали в подкладки своих лифов и корсетов свой вещественный обережный щит — более восьми килограммов фамильных царских драгоценностей.
     Эти скрытые сокровища прятались в одежде с целью — откупиться в критический момент от палачей, оплатить тайный побег, нанять верных людей и вырваться всей Семьей на долгожданную свободу. Но майский этап 1918 года на речном пароходе «Русь» их навстречу неизбежному року. Впереди их ждёт зловещая, леденящая екатеринбургская печаль Дома Ипатьева, за забором которого уже сомкнулось кольцо судьбы.