Я не играю, я живу...

«Играют многия, я вижу,
Вся суть заученный куплет,
Слова не ихние, манеры,
Но не театр, здесь а жизнь…

I

Я вышел из привычной роли — и остался без кулис, 
Где каждый жест не выучен, а вынесен годами. 
Где утро не суфлёр, а просто свет в окне, 
И день не повторяет вчерашнюю реплику. 
Я не играю — я учусь не прятаться за словом, 
Когда оно дрожит на самом краю молчанья. 
Я ошибаюсь, отступаю, снова начинаю путь, 
Не ради зрителя — чтоб не предать себя. 
Порой мне кажется: весь мир читает роль, 
И лишь трава растёт без памяти о сцене. 
И пушкинский глагол во мне зажжёт огонь, 
Но жечь сердца — не значит делать их покорными. 
Скорее — дать им видеть собственную зиму, 
И в этой зимней мгле не спутать страх с судьбой. 
Я слышу, как за стенами спешат чужие шаги, 
Как люди прячут нежность под бронёй привычек. 
А я хочу сказать: мне страшно, но я здесь, 
И голос мой не должен быть красивым. 
Он должен быть моим, как шрам и как ладонь, 
Как хлеб, который делят молча на двоих. 
Когда я падаю, земля не хлопает в ладоши, 
Она лишь держит, чтобы я поднялся сам. 
Не всё, что больно, превращается в строку, 
Не всякая строка спасает от беды. 
Но слово может стать открытою дверью, 
И кто-то, проходя, узнает в ней свой дом. 
Так жизнь идёт — не по пометкам режиссёра, 
А по следам, что остаются за спиной.

II

Я был ребёнком — верил: взрослый знает всё 
И прячет карту мира в ящике стола. 
Теперь я взрослый, но дороги не ясней, 
Лишь меньше жду, что кто-нибудь ответит. 
«И скучно и грустно» — шепчет Лермонтов во мне, 
Когда вокруг полно людей, а поговорить не с кем. 
Но скука — не приговор, а тихий сторож у дверей: 
Она спросит, что я делаю с отпущенным мгновеньем. 
Я отвечаю ей работой, чашкой крепкого чая, 
Звонком тому, кому не звонил давно. 
Упрямым «извини», произнесённым без защиты, 
И словом «оставайся», если нужно остаться. 
Бывает, я завидую спокойным лицам, 
Которые не выдают ночного разговора с собой. 
Потом припоминаю: у каждого внутри 
Есть комната, куда не водят посторонних. 
Там Тютчев говорит: «Умом Россию не понять», 
А я и собственную душу не измерю. 
Там ветер переворачивает старые письма, 
И пыль ложится мягче, чем прощенье. 
Я не обязан быть загадкой для других, 
Но должен честно слышать собственную душу. 
Я не обязан побеждать во всяком споре, 
Но должен знать, где уступил из доброты. 
И если мир опять потребует красивой маски, 
Отвечу им: маска тоже тяжела. 
Пусть лучше видят, как живу я, 
Чем как безупречно повторяю чужое.

III

Я видел ночь, где каждый фонарь — как вопрос, 
И улица ведёт не к дому, а к памяти. 
Блоковская строка мерцала в мокром стекле: 
«Ночь, улица, фонарь, аптека» — и шаг дальше. 
Но жизнь не замыкается кругом одной строфы, 
За аптекой рассвет и автобус на конечной. 
Там продавщица зевает, дворник метёт листву, 
И мир не знает, что ему назначен символ. 
Я полюбил простое: ключ в замке, 
Соседский смех за стеной, окно, распахнутое в мае. 
Не громкий подвиг, а терпение на каждый день, 
Не клятву навсегда, а верность понемногу. 
Влюблённость тоже сбрасывает праздничное платье, 
И остаётся взгляд, который помнит, как ты болел. 
Тогда я понял: быть любимым — не награда, 
А чья-то хрупкая работа рядом с тобой. 
Я научился беречь неловкие слова, 
Не превращать молчанье в наказанье. 
Когда приходит гнев, не делать из него закон, 
А дать ему остыть, как чашке на подоконнике. 
И если я не прав — сказать об этом первым, 
Не ждать, пока обида вырастет в стену. 
Вот так, без музыки, я выбираю жизнь — 
Не ту, где всё удачно и понятно, 
А ту, где можно вынести на свет 
Свою растерянность, не называя слабостью. 
И каждый честный день, пусть даже самый малый, 
Становится началом, а не повтором.

IV

Ахматова учит: «Я научилась просто, мудро жить», 
А я учусь — пока хватает сил — не усложнять. 
Сказать спасибо хлебу, тёплой крыше 
И тем, кто не ушёл, когда я был невыносим. 
Не значит жить без горечи, потерь, 
Не значит не бояться завтрашнего дня. 
Значит — встречать беду без лишнего притворства 
И горе не считать мерилом всех времён. 
Пастернак отвечает: «Во всём мне хочется дойти до самой сути», 
И я иду — к причине, а не к громкому итогу. 
Зачем молчал? Кого боялся огорчить? 
И что во мне просило не прощать? 
На дне вопроса часто нет ответа, 
Лишь чьё-то имя и невысказанный разговор. 
Тогда я отпускаю поиск окончательной причины, 
Чтоб не держать живых в заложниках у прошлого. 
Не все узлы развяжутся руками, 
Некоторые распустит время и тепло. 
Я не судья чужим дорогам, 
Я только спутник на короткое расстояние. 
И если сил не хватит вынести другого, 
Хотя бы не добавлю тяжести словами. 
Мне кажется, свобода начинается не с крика, 
А с права выбрать, что сегодня не предам. 
Сказать «нет» — когда внутри уже темно, 
Сказать «да» — когда надежда просит места. 
И жить не на показ, всё добавляя свет, 
А чтобы сердце не стыдилось биться..

V

Визборовское «Милая моя, солнышко лесное» вспыхнет у костра, 
И песня поведёт нас через сумрак к утру. 
Я не пою о дальних странах без дороги, 
Но помню: рядом — тоже дальний край. 
В палатке дождь стучит по тонкой крыше, 
А дружба держит крепче всяких стен. 
Мы делим хлеб, смешные страхи, спички, 
И каждый возвращается немного не один. 
Так и моя дорога — не прямая нить, 
На ней развилки, ямы, чьи-то окна. 
Не все, кого любил, остались рядом, 
Не все, кому простил, сумели возвратиться. 
Я больше не прошу у времени отсрочки, 
Оно и так даёт мне этот день. 
Пока я слышу голос за окном, 
Пока могу ответить, дверь открыта. 
Пусть кто-то снова разучит чужой куплет, 
Пусть жесты будут выверены снова. 
Я не сужу: у каждого своя защита, 
Своя причина не снимать доспех. 
Но если спрашивают, чем живу, 
Я отвечаю: тем, что выбираю снова. 
Не ролью, не обещанной развязкой, 
Не славой, что рассыплется в пыли. 
Живу — когда признаю, что не прав,
Когда люблю, хотя не знаю срок. 
Живу — пока дыханье не становится цитатой, 
И мой простой сегодня голос — мой.