Крючки

Мне было далеко за двадцать,
Когда родился я на свет.
И чтобы в жизни разобраться,
Ещё потратил тридцать лет...

Мне было далеко за сорок,
Когда пошёл я в первый класс.
Но этот мир, как тяжкий морок,
Ещё сюрпризов мне припас.

Я помню Юлию Петровну,
Её блестящие очки...
И как она дышала ровно,
Вживляя в кожу мне крючки.

Их были сотни: гладких, прочных.
(Я их до одури любил).
И мерный шум часов песочных
Звучал как шёпот из могил.

Она вела указкой тонкой.
По шрамам прожитых дорог,
И голос, дребезжащий, звонкий,
Входил под кожу, как ожог.

«Вниманье, Дмитрий! Это рана.
В ней зарождается кристалл...»
А за окном в клочках тумана.
Корвет лихой на рейде встал.

Но я не мог сойти с помоста,
Пришпорен сотней этих жал.
Я был — скелетом, был — наростом,
Что в хватке Юлии дрожал.

И так, красуясь на витрине,
Я — неопрятный, как мозоль —
Забыл, что в этом карантине
Лишь протокол... а смысла — ноль...

Она поправила оправу,
И блеск очков, как блеск меча,
Сулил не почесть, и не славу,
А лишь работу палача.

Она смеялась: «Будет больно,
Но в боли — высший этикет!»
А я дыша непроизвольно,
Глядел на выцветший портрет.

Там, за стеклом, в дешёвой раме,
Скучал какой-то грамотей,
Навек пришпиленный крюками
К задаче "вдохновлять детей".

«Ну что же, Дмитрий, — стих заучен?
Где твой булат? Где твой корвет?»
А я молчал, крюком прикручен
К доске, которой тыща лет.

И мел в руке казался костью,
А класс — астральным тупиком,
Где я, ведомый этой злостью,
Стал сам себе — учеником.

Но всем Петровнам на потеху —
Я распинался у доски —
Не Гулливер, но чистый Йеху —
К тому ж, разъятый на куски.

В её глазах — величье Рима,
В её указке — встречный пал.
Она была неотвратима,
Как драматический финал.

«И ты, о Дмитрий!» — шепчут стены,
Когда она заходит в класс.
И вскрытые крючками вены
Уже не услаждают глаз.

На мне не тога — шкура зверя,
В глазах — не разум, а тоска.
Я сам в себя уже не верю,
Ловя пульсацию виска.

Сенатор, глянь, твой плащ из мела.
Окутал плоть, как саван лет.
Чего ты, женщина, хотела?
Твой Цезарь мёртв. И класса нет.