ЦиклON. Часть 4. Поэз-Канал

Допит наш кофе. Чай
Заварим крепче.
Читатель, выручай:
Не будет легче.

Мы слышали с тобой,
Как в общем хоре
Победною трубой
Нам глушат горе;

Как рифмою ведут
От уст — к затвору;
Как мёртвые встают
В лад дирижёру.

Но я ещё живой.
И ты тут рядом.
Склонимся над строкой,
Как над снарядом.


Поэз-канал

Не знаю, для чего стихи,
Кому нужны их полувзгляды:
Как воробьи из-под стрехи,
Косятся. Крошке хлеба рады.

Война. У слова нет лица,
Как на затёртом трафарете.
Не воскресить нам мертвеца
Поправкой к утренней газете.

И что нам рифмы? Для чего
Живое слово сберегаем,
Когда от имени всего
Живого — жизни отнимаем?

Кто научил живую речь
О смерти говорить пристойно,
Чтоб можно голову отсечь
И доложить об этом стройно?

Я сам такой. Мне для строки
Сейчас потребуется мёртвый.
Беру: две тонкие руки,
Вихор, смешок, бушлат потёртый.

Он врёт, что бросил. Он свистит
Сквозь щель в зубах мотив дворовый
И матери в письме твердит,
Что сыт, обут, живой, здоровый.

Теперь — приказ. Он мой. Я сам
Веду его из строчки в строчку
К сырым обугленным лесам
И там, где надо, ставлю точку.

Как просто. Оборвался свист.
Перо не дрогнуло. Всё стройно.
Он мёртв. Я цел. И белый лист
Впитал его вполне пристойно.

Один умолк — и там учтут
Его чертой в графе расхода,
А матери преподнесут
Букет от имени народа.

Потом дойдёт его письмо:
Отстал в пути конверт почтовый.
Она прочтёт, присев к трюмо,
Что сыт, обут, живой, здоровый.

А если стих мой промолчит,
Кому достанется молчанье?
Тому, кто в темноте кричит,
Иль тем, кто выдал приказанье?

Я не вложу в остывший рот
Свою отточенную фразу:
Погибший больше не пойдёт
На смерть по моему приказу.

Убитый замолчал.
А стихотворец?
Венчать бы я не стал:
Не чудотворец.

Он скажет: «Встань, иди» —
И всех обманет:
Тот, с точкою в груди,
Уже не встанет.

Одно ему дано
Дурное чудо:
Чужую кровь — в вино.
Не пей оттуда.

Солдату лавр несли.
Солдата нету:
Он стал комком земли.
Несут — поэту.

Он цел. Вины в том нет.
Заслуги — тоже.
Теперь — его портрет.
Гляди построже.

О поэте

Ты с человеком незнаком,
А с ним уже знакома слава:
Она идёт к нему с венком,
Как ходят к мёртвым, — величаво.

Просили подпись. Он рукой
Отвёл и ручку, и бумагу.
Он этим выпросил покой,
А мы увидели отвагу.

Всё реже птицы по утрам
К нему садятся на перила:
Он не выходит к ним. Он там,
Где жизнь — бумага и чернила.

Но слава тянет за рукав
Из-за стола его — к застолью,
Где, позу нужную приняв,
Он станет не собой, а ролью.

Оркестр вылизывает медь,
Герою дня — бокал здоровья.
А он сквозь тосты слышит смерть,
Засевшую у изголовья.

Хвалу и гнев придворных лир
Определяет ранг клиента.
Для них и жизнь, и смерть, и мир —
Лишь повод требовать процента.

Бумага стерпит и разбой:
Чернила всё же не краснеют.
Но ты не путай сор с судьбой:
Не все отбросы землю греют.

Сперва он человек. Потом
Поэт. И гражданин — невольно.
А если орден стал щитом —
Кому под ним бывает больно?

Эзоп не сам надел хомут
На мысль, не сам воздвиг ограду.
И если речь в обход ведут,
Спроси, кто взял её в осаду.

Не всякий тёмный смысл глубок:
Бывает, лестницу убрали,
Обрушив следом потолок, —
И глубиной завал назвали.

Бывает, простота мертва:
Из речи вырезали тело —
И без запинки шли слова,
А человеческое тлело.

Ты — не число, не логарифм,
Что миллион сведёт к шестёрке.
И он за совершенством рифм
Не спрячет дыр на гимнастёрке.

Он пишет тем, что в нём болит,
И платит сам, и в одиночку:
В строке не выйдет жить в кредит,
Чужую боль беря в рассрочку.

Ему ещё домой успеть,
Где ужин третий раз остужен,
Пока не начал бронзоветь:
Там памятник к столу не нужен.

Не может бронза опоздать,
Вздохнуть, смутиться, повиниться,
Ребёнку сказку дочитать
И над уснувшим наклониться.

Читатель, он ещё живой.
Ему неловко в вечной позе.
Ты позови его домой.
Негромко. Ласково. И в прозе.