Подтексты Погорельщины Николая Клюева

Поэзия Николая Клюева - сказ со многими неизвестными. Но есть вещи, легко прочитываемые. Так Олеха в "Погорельщине" - Алексей Ганин.
И гады повсюду, и сам духовный стих здесь не случайно. Об одном конкретном Алексии — Алексии, человеке Божием — «до XX века пели в России, Белоруссии и Украине бродячие лирники и слепцы» . И его житие ложится на судьбу Ганина с пугающей точностью: святой ушёл из дома, оставив невесте кольцо, — Ганин уехал, оставив жену и дочь; жена писала из Эстонии: «Уехал — и пропал» . Святой жил нищим неузнанным — Ганин, талантище. но никому неизвестный Ганин, бедствовал, «работал где попало», родным не писал. Святого узнали после смерти, из свитка, зажатого в руке — Ганина «узнала» страна только в 1966 году, когда реабилитация «за отсутствием состава преступления» раскрыла, кем он был на самом деле.
Ганина расстреляли по сфабрикованному делу «Ордена русских фашистов» — уликой послужили его тезисы «Мир и свободный труд народам», где он назвал господствующую партию «воинствующей сектой изуверов-человеконенавистников». Исследователи склонны считать дело клеветой — но метка прилипла навсегда: «Долгие годы забвения. Лишь в 70-е годы имя поэта Ганина вытащил на обозрение краевед» . Поставить такое имя в заголовок в 1928-м (а именно тогда написана "Погорельщина" - самоубийство, в то время все свидетельства, связанные с казненными властью, спешно уничтожались. Клюев уже был под колпаком и стоял на заметке в бумагах карательных органов — и знал это, и боялся. Он оставался одним из последних, а что будет с крестьянской поэзией, если не станет и его?
Итак, у плача по Ганину была единственная возможная форма: без имени, вшитый в тело большой поэмы. Маска строилась из материала самого Ганина — резчик, печник, «Глина», соловецкое знание, крестное имя Алексия, — чтобы поэтический круг или просто друг прочёл и узнал, а чужой не расшифровал. Поэма ходила по литературным квартирам: Клюев читал её у Катаева в 1929-м, на допросе в 1934-м объяснял — «читал главным образом литераторам, артистам, художникам». Слушатели знали цену каждому имени; тайна была адресована ... Сталину.
Поэма Клюева - продолжение «Былинного поля». Ганин оборвал свой сказ посреди: пахарь сгорел, не доскакав до Лады, — «а светлая Лада через тысячу лет да объявится». Клюев снимает тысячу лет. У него святые уже уходят «в горнюю Россию», души праведных вздымаются «в горнюю Софию» — Небесный Китеж уже открыт, и открыт он смертью перевозчика: «Вези нас... О человече Алексие!» — «Не стало резчика Олёхи». Ганин ждал Ладу тысячу лет; Клюев отвечает: ждать не надо, ты уже там — и святые едут на твоей ладье. Две поэмы оказались двумя половинами одного заупокойного текста: у Ганина — гибель пахаря, у Клюева — панихида и перевозка на тот свет.
И общий код воскресения у обоих. В ганинском цикле «Воскресение» — стихотворение, которое читается как готовый финал «Погорельщины»: «Из всех гробов, проглоченных ночами... Воскреснувшие тихо шли рядами, / И каждый нес дела свои в руке»; «Открой глаза и выйди вон из гроба / Омыть лицо в заре от смрадных зол». «Воскресение всего и всех» — то самое, что голгофцы писали в программах Свенцицкого и Брихничева, — у обоих поэтов стало литургической сценой.
Прототипом же жертвы - Васятки - был Сергей Есенин. Если Клюев читал и комментировал "Погорельщину" в присутствии кого-то из доносчиков, то ему зачли еще и обвинение органов в убийстве Есенина, не просто убийстве, а ритуальном каннибализме. Вспомним, «Плач о Сергее Есенине» (1926) открывается эпиграфом из летописного «Плача Василька, князя Ростовского» — о князе, замученном Батыем за отказ служить хану: «младая моя память железом погибает, и тонкое мое тело увядает».  Клюев таким образом закрепил имя «Василько» за убиенным младшим — и в том же «Плаче» отказался от версии самоубийства: «С тобою бы лечь во честной гроб, / Во желты пески, да не с верёвкой на шее!»
Есенин для власти — повесившийся поэт; Ганин — расстрелянный враг. А Клюев в таком случае - нелояльный к власти, не верящий ей, выдвинувший свою версию случившегося, бунтующий поэт. Наверняка в деле фигурировали устные свидетельства, о которых мы ничего не знаем.