Последний зов

«О милая богиня…» — в последний раз
Взывает жрец, подняв глаза на лунный свет.
Он столько раз молился в этот час,
Но был слепец, теперь нашел ответ.
Я доброту, звучавшую в речах,
Принял за знак особого участья.
Но видел я теперь в твоих глазах
Усталость, и в них — тихое несчастье.
Не знаю, может и обидел я тебя,
Каким навязчивым был и без меры.
Но вину свою не прячу, не тая, —
Я сам крушил алтарь той веры.
Мечтал дарами сердце заслужить,
Служеньем заслужить благословенье.
Не ведал, что способен осквернить
Святую тишину своим стремленьем.
Однажды, оставшись в тишине,
Я заглянул в усталую свою душу.
И ужаснулся: как же мог во мне
Такой слепец, твой покой нарушить?
Теперь избрал я путь среди теней,
Где нет ни просьб, ни жалоб, ни признаний.
Пускай уйду подальше от огней,
Чтоб не тревожить больше твоё молчанье.
Нет смысла в скорби, гневе и тоске,
В мечтах о том, чему не суждено уж сбыться.
Я лишь хотел идти с тобой назло судьбе,
Тебя хранить, беречь и не забыться.
Но ты такого жреца не ждёшь —
И это я принять обязан прямо.
Я звал тебя, не ведая, что ложь
Моя надежда становилась ядом.
Ты избегала встреч, как от огня,
А я всё ждал, не замечая боли.
И понял: сам навязывал себя,
Добро твоё оплачивал неволей.
Прости меня, богиня молодых лет,
Не за любовь — она не просит платы.
Я ухожу, оставив свой обет
Не быть тебе ни тенью, ни расплатой.
Не знак того, что в сердце погасил
Я свет, когда-то обращённый к чуду.
Я обещаю: мне поверь, хватит сил,
Тебя тревожить больше я не буду.
Уйду с дороги — не из-за того,
Что ты мне стала безразличной ныне.
А потому, что не прошу ничего,
Чтоб зов мой не звучал невыносимо.
Пойду в тени — в заботах и делах,
Незримо облегчая путь твой дальний.
Пускай хоть на коротких тех шагах
Ты отдохнёшь, в покое и молчаньи.
Но если я когда-нибудь пригожусь,
Ты только позови меня тихонько.
Из тьмы я выйду и к тебе вернусь,
Помочь тебе — и вновь исчезнуть скромно.