Трижды утопленник

двадцать восемь — как щебень, застрявший в горле.
вода у плотины разбухает сырым свинцом,
утки режут волну, оставляя лишь рваный контур,
и церковь косится в спину подбитым, жёлтым лицом.

бетонная челюсть пирса вгрызается в мутный холод,
где ивы полощут патлы, как тряпки в пустом тазу.
золото купола липнет на этот продрогший город,
пока моё тело немеет, вмерзая в прибрежную полосу.

Я не умею плавать. Мой детский, заученный страх —
просто сдаваться воде, что сжимает озябшие пальцы.
Я слишком часто тонула, чтоб верить, что в этих волнах
можно барахтаться, плыть или до последнего драться.

меня вырывали из тины, качали, вдували смыслы,
но шрам под рубашкой ныл и лишал меня всяких сил,
дни, как белье на ветру, безнадежно скисли,
всё, что они спасали, пахнет теперь сырым.

это право на «хватит» — без крика и без поминок.
просто шаг вертикально, вязко, на самый свет.
пусть огонь переплавит кости в горсть серых пылинок,
раз кресты и молитвы не дали мне свой ответ.

вода заберет этот долгий, невыносимый выдох.
размывая пароли, деньги и страх глубины,
я ищу в этой черной толще единственный выход,
где больше нет памяти, боли и чьей-то вины.