Гамлет. Антиохия

Посвящается Кольке Чалому

«Гул затих. Я вышел на подмостки.»
/Б. Пастернак. «Гамлет»/


…Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к фонарному столбу,
Я ищу за белизной извёстки
Тени фресок на широком лбу
Зимнего вокзала. Электрички
Подвывают, мягко тормозя.
Что случится?.. Вяло за кавычки
Выношу: что можно, что нельзя.
Жизнь по рельсам перейти – не поле
Пережить Карениной. Закон,
Авва Отче, не вершить без боли.
Путь заказан под второй вагон.
На меня направлен сумрак ночи,
Улетели поздние грачи.
Отбивая рельсов многоточье,
Электричка, мимо проскачи!

ПРОЛОГ

(хор)

«… Расторгнута страсть смерти – и снова ангелы свидетельствуют о Его воскресении и убеждают [жен-мироносиц] не искать Живого среди мертвых.»
/Иоанн Златоуст (~347–407)/

«Будучи еще простым пресвитером, он объявлял, что не преминет прибегнуть к законам о церковной дисциплине: «Я хотел бы знать имена тех, которые покинули церковь ради театра; я отлучил бы их на время». А сделавшись епископом, он и действительно однажды произнес торжественное над некоторыми неисправимыми театралами отлучение, исполняя свои неоднократно высказывавшиеся угрозы в этом отношении…

…Златоуст особенно вооружался против увлечения театром именно в виду крайнего упадка самих театральных зрелищ, сделавшихся школой всякой безнравственности и неприличия. И он с поразительною картинностью описывал те почти неизбежные последствия, к каким приводило слепое увлечение театральными представлениями. Среди этих последствий двумя главными, по его воззрению, были: скука и разгул. После того, как зрители проведут несколько часов в области фантастических вымыслов, неудивительно если они, по возвращении к миру действительному, чувствуют томительную скуку. Да и как может этот действительный мир возбуждать какое-нибудь удовольствие для чувств, испорченных и избалованных наслаждением необычайных, искусственно созданных зрелищ фантастического, бьющего на эффект мира? Понятно, что когда завзятые театралы возвращаются с зрелищ в свой дом, то он кажется им мрачным и скучным – хотя, в действительности для этого и нет достаточных оснований. «Твое жилище кажется тебе слишком простым, чтобы нравиться, потому что своим духом ты все еще живешь среди блеска театральных подмосток; твоя жена тебе уже не нравится, потому что она не красива и не так роскошно одета, как та актриса или танцовщица, которой ты только что рукоплескал. И вот на ту, которая не сопровождает тебя в театр, ты и готов излить всю накипевшую у тебя в сердце досаду – на нее и на своих рабынь...»

«Если ты хочешь успокоить свой дух» - говорил он, - «иди в сад, прогуляйся по берегу реки или пруда. Иди на то место, откуда открывается прекрасный вид, слушай пение птиц, или, чтобы найти еще более благочестивое развлечение, иди на гробы мучеников» …

Что можно было сделать с таким городом, как Антиохия, население которой только и жило, что театральными зрелищами и цирковыми ристалищами, так что, как рассказывают, самое нашествие парфян застало антиохийцев на ступенях театра? Антиохия очевидно стремилась к полному вырождению и разрушению. Не более исправим был и Константинополь, в котором самые богатства располагали к пышности и разгулу, и действительно театральная жизнь в нем развивалась все более и более, пока партии цирка не сделались решателями судьбы самой столицы и империи, так как актрисы восходили даже на императорский престол…

…И можно быть уверенным, что, читая его творения, тысячи и тысячи вдумчивых людей находили в них сильное оружие для борьбы с своими страстями и увлечениями и научались понимать, что театральные зрелища, к которым всегда так склонна чувственная человеческая натура, есть жалкая подделка под истинную жизнь и ими увлекаются только те, кто в своей духовной пустоте уже потеряли смысл истинной жизни и ищут себе замены ее в вымыслах воображения.»

Об Иоанне Златоусте /А.П. Лопухин, профессор (10.10.1852–22.08.1904)/

(Прокопий Кесарийский рассказывает альтернативную версию мифа, согласно которой Ифигения была жрицей в храме Артемиды Таврической, расположенном в области Келесина в Армении; оттуда Ифигения и сбежала вместе с Орестом и Пиладом, унеся с собой статую богини. По-видимому, этот рассказ основан на представлениях армян, локализовавших мифологические события в своей стране. А история об Оресте легла в основу легенд о сыновьем матереубийстве за предательство и смерть отца.)


АНТИОХИЯ

(трагедия)

«О, если б этот плотный сгусток мяса
Растаял, сгинул, изошёл росой!
Иль если бы предвечный не уставил
Запрет самоубийству! Боже! Боже!
Каким докучным, тусклым и ненужным
Мне кажется всё, что ни есть на свете!
О, мерзость! Это буйный сад, плодящий
Одно лишь семя; дикое и злое
В нём властвует. До этого дойти!»
/ У. Шекспир. «Гамлет», пер. Лозинского/


Аудиторский театр-студия «Антиохлос» студентов философосов и математеасов родился на задворках ипподрома в Антиохии времён Иоанна Златоуста, когда тот ещё не сел на епископскую кафедру в Константинополе. Члены четырех цирковых партий: венеты, просины, русии и левки (то бишь синие, зелёные, красные и белые), по числу природных стихий – земли, воды, воздуха и огня, объединённые страстями к заездам колесниц и задам гетер с подиума на стене цирка, решили, наконец, создать собственное театральное действо, обойдясь без Аристофана и Фукидида, надоевших им ещё со школьной скамьи. Время требовало нового, смелого и дерзкого, которое бы непременно обратило на себя внимание всей образованной византийской публики, уставшей от имперских триумфов с хорами в многоголосии или проповедей из храмов, гласящим о том, что «театральные зрелища, к которым всегда так склонна чувственная человеческая натура, есть жалкая подделка под истинную жизнь и ими увлекаются только те, кто в своей духовной пустоте уже потеряли смысл истинной жизни и ищут себе замены ее в вымыслах воображения». Ох, уж этот Златоуст!..

В основу новой студенческой пьесы была положена история об убийстве мужа женой и её любовником и мести сына за это убийство. Собственно, сюжет был не нов.
Прикинуться дурачком, чтобы выведать дворцовые тайны, а потом укокошить мать с царем-любовником и самому сесть на трон, доступно было пока лишь легендарному Оресту с помощью Афины и Аполлона, но, чтобы совершить это без помощи богов в христианскую эпоху, потребовалось немыслимой дерзости и от молодых драматургов, и от актёров, которых могли забить камнями прямо на подмостках.

(Это позже на сто лет Блоссий Эмилий Драконций, карфагенский поэт и ритор напишет в трагедии об Оресте:

"Петь буду мрачную радость, триумф, проклятья достойный,
вместо победы — убийство, праздник, забрызганный кровью,
смерти желанье, плачевный обет той супруги троянской,
что не сумела сама зарезать владыку Атрида
лавром увитый венец, окрашенный царственной кровью,
и диадему вождя, оскверненную мозгом разлитым.
Буду Ореста я петь, кто помнил в беспамятстве матерь,
кто в благочестье бесчестен, кто беспорочно порочен;
разум жестокий богов, несправедливых по праву,
и без вины виноватого; храм отдаленный фракийский,
где от сестер был очищен, где брату спасенье от бойни
благочестивым обманом и ложью сестра подарила." *

* (перевод с латинского В. Н. Ярхо.)

Матереубийство было чуждо православным христианам и воспринималось публикой как прямое святотатство. Но удивить зрителей христианским толкованием языческого сюжета было весьма соблазнительно. Что и привело театр к последней черте.

(Ещё через сто лет Прокопий Кесарийский в «Тайной истории» будет описывать Феодору, жену Юстиниана, бывшую актрису, весьма нелестным образом. Что Феодора – театральная «пехота», не плясала, не пела, поначалу таскала стул на спине за своей старшей сестрой-актриской, и девочкой ещё соблазняла даже стариков, пользуясь своими тремя отверстиями с особым искусством, и жаловалась, что отверстий меньше, чем ей требовалась. Стыд у неё отсутствовал начисто. Она прошла со своим семейным театром до Египетской Александрии и вернулась в Константинополь расцветшей гетерой. Устоять перед её соблазнительным очарованием не мог никто – от раба до патриция. О выносливости её в любовных утехах и сексуальных фантазиях ходили легенды. Распущенность Феодоры (по Прокопию) кончалась среди специально обученных гусей, которые под утро подбирали намеренно рассыпанное зерно из её причинных мест в то время, когда нестойкие мужчины для сношений были уже все обессилены страстями.

Тем не менее именно ей Византия обязана спасением самого Юстиниана Великого во время восстания «Ника». Она предотвратила бегство и возможную гибель императора, укрывшись с ним и свитой на ипподроме. А её слова, что пурпурная мантия для императора – лучший саван, до сих пор повторяют с театральных подмостков, имея в виду, что лучше умереть царём, чем жить в изгнанниках.

Кстати, детей у императорской четы не было по понятным причинам. И к счастью…

Однако, вернёмся в Антиохию.)

«Охлос», (или «толпа» с греческого), получающая хлеб и зрелища от императора задарма, заядлым театралам из четырёх партий цирка была знакома до самых порочных глубин. Потому в пьесе предполагалось совершить убийство на сцене как можно натуральнее, а лучше бы пролить и настоящую кровь, что принесло бы скандальной постановке достаточную известность и возможность показать её в цирке самого Константинополя перед очами юного Флавия Аркадия, который вместе с префектом преторием Руфином и императрицей Евдоксией были не чужды театру, в то время как антиохийский епископ Иоанн Христосом скорее всего проклял бы их в тот же день, как только закончились аплодисменты.

Этот риск только подзуживал юных студиозиусов к легендарному скандалу.
На роль матери, Клитемнестры, предлагалось брать женщин из гетер подешевле, но одинакового вида, настолько похожих, чтобы при убийстве на сцене одной, подмена её следующей была бы незаметна. На роль Эгисфа, её любовника, которого также пришлось бы резать при каждом представлении, предлагалось набрать погрязших в долгах пьяниц, чьи жёны за небольшую мзду с охотой согласились бы избавиться от своих супругов, чтобы завести себе новых. Самого же Ореста и Пилада, как образец братской дружбы, представили бы сами студенты, а их длинноногие подружки сестер Электру и Ифигению. Историю с пытавшейся повесится от любви Гермионой и Неоптолемом, её женихом, случайно попавшемся под горячую руку Оресту, юные драматурги решили несколько видоизменить, превратив девушку в утопленницу, а юношу - в её брата, наткнувшегося на нож грабителей в подворотне Антиохии. Но за отсутствием фонтана на ипподроме от утопленницы вскоре отказались. Решили организовать на сцене половой акт между братом и сестрой и пристрелить жертв инцеста одной стрелой, и потом сжечь публично во имя христианской морали … а кандидатов на такую смерть среди актеров было не найти.

Можно, конечно, скинуться четырьмя партиями и купить пару бледных рабов у иудеев, но цены на «маров» и «дулосов» нынче были так высоки, что треть доходов от спектакля ушло бы на покупку следующих обречённых на смерть дублёров или хотя бы на документы по их остракизму.

Ни одному представителю партий тратить денег не хотелось. Хотелось заработать и параллельно развлечься, да и прославиться хотя бы на декаду или на месяц до следующих заездов колесниц. А тотализатор уже работал, ставки росли, с Пиренеев везли новые биги, триги и квадриги, из Армении – быстрых лошадей, египетские и сирийские блудницы заполняли юными оливковыми телами термы и рыночные торги. Молодое неразбавленное вино шло задёшево в каждой каменной подворотне города. Нужно было торопиться: текст пьесы согласовать у эпарха, а это было невозможно совершить без утверждения её сначала жреческим советом, в который входил сам Иоанн Златоуст.

Посоветовавшись со старейшинами, сторонники разных партий цирка выбросили из текста ряд откровенных ругательств и еретических высказываний о человеческой природе Христа и Тихе, оставив только риторические вопросы, такие как: «Быть или не быть?», «Что мне Гекуба?», «Кто вертит кем, ещё вопрос большой: Судьба любовью иль любовь судьбой?». Ну, конечно, и похабные песни луперкалий.
 
Только народное византийское творчество на библейские сюжеты всегда вызывало у Златоуста неподдельное восхищение. Его особенно  привлекали «Псалмы Давида», перепетые на арамейском приблудными евреями, потомками третьей волны возвращенцев из вавилонского пленения, задержавшихся в Антиохии на пятьсот лет. Ибо возвращаться в Иерусалим к развалинам Второго храма им не сильно хотелось. В Антиохии же колония эбионитов чувствовала себя в полной безопасности даже после Лаодикийского собора 360 года, который запрещал браки, совместное принятие пищи и просьбы о благословении с принятием даров от них православными христианами. 
«Господь — свет мой и спасение моё: кого мне бояться?», - вопрошали иудеи. - «Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное?». И в заунывных песнях своих не давали ответов на эти вопросы.

Иоанну же было увлекательно искать ответы на Давидовы вопрошания самому, в проповедях своих не раз повторяя воспетое иудеями для своих безграмотных прихожан, до сих пор по слогам разбирающих греческие буквы в Септуагинте.
Перед празднеством Пасхи, на разговенье, бывало, что выходцы из Абиссинии затевали свои барабанные пляски с бичеванием по спинам, пытаясь воссоздать муки Иисуса Христа, случалось и рыжие персы сжигали на кострах своего Молоха во имя Христового Воскресенья и пели надрывно и громко, голося на чуждых империи парфянских языках, и поминая всуе своего бородатого Заратустру.

Но в цирк, однако, мог явиться любой из них без запрета. И потому работа Иоанну предстояла серьёзная.

Принесённый ему текст пьесы он нещадно правил и наскоро дополнял своими солилоквиями о бренности жизненного пути и спасении верой в христианского Бога. Жонглировал жизнью и смертью. Раздевал актрис, таскал их за косы, бичевал и резал. Мужчин закапывал живыми в землю, колол железом и сжигал на греческом огне. И всё во имя любви и милосердия перед Господом: мол, нечего шляться по жутким ристалищам и капищам, идите в храм, отмаливайте первородный грех.

«О, если б этот плотный сгусток мяса
Растаял, сгинул, изошёл росой!
Иль если бы предвечный не уставил
Запрет самоубийству! Боже! Боже!» -
- повторял Иоанн -
«…Бренность, ты
Зовёшься: женщина!»

Под утро, отерев пот, Златоуст завершил чтение.

«Войскам открыть пальбу», - приписал он в конце, не дождавшись по ходу действия, когда в Византию завезут порох и когда со сцены вынесут трупы. И лишь тогда дал своё благословение на постановку зрелища в цирке.

«Пусть взглянут на себя грешные христиане! – решил Иоанн. – Чем они лучше язычников?»

Эпарх подмахнул разрешение тотчас, усмотрев на пергаменте подпись Иоанна, и выделил двести золотых номисм на организацию спектакля, хотя за эти деньги можно было бы нанять неплохую квадригу для забега…

К концу двенадцатого заезда на «сп`ине» (разделительной стене в центре гипподрома) развернули декорации «Нового Ореста». Действие развернулось нешуточное. Лилась кровь, актёры вещали на весь цирк, обличали друг друга в подлом предательстве, взывали к совести и христианской любви, рассуждали о смерти и спасении души, о милосердии и возмездии.

Но публика на трибунах редела.

Они рвались за стены гипподрома на площадь. Там уже была в разгаре драка между «красными» и «синими», чьи квадриги пришли к финишу «ноздря в ноздрю», а судьи всё никак не могли поделить между ними денежный выигрыш.

В храм к Иоанну Златоусту так никто и не заглянул. Великая сила театрального искусства растратилась впустую.

И святой, опершись в одиночестве о кафедру, впервые в отчаянии произнёс историческую фразу: «Весь мир театр, а люди в нём актёры!»

Колокол на храме скромно промолчал.

Да и не было тогда ещё никаких колоколов на христианских храмах.


/Считается, что именно с именем святителя Павлина Ноланского (Римская империя, 354-431г.г.) связано начало использования колоколов в христианской традиции. По преданию, однажды он увидел во сне поле с колокольчиками, и после того, как сорвал один из цветков, тот зазвенел. Наутро Павлин повелел отлить колокол в форме цветка. 

 Частицы мощей святителя Павлина есть в России — в московской Школе звонарей Ильи Дроздихина и в храме Покрова Пресвятой Богородицы на Городне.  Театральная студия и подростковый клуб при храме действуют до сих пор. Стоимость участия: 7000 р./мес. (12 встреч по 3-4 часа + бесплатное участие в клубных мероприятиях)/
 
А строки из трагедии «Гамлет» Уильяма Шекспира «быть или не быть» Пал Палыч впервые увидел вытатуированными на спине Кольки Чалого в Елецкой «крытке», того самого Кольки, который по пьяни зарезал собственную мать за разбитую ею бутылку водки. Чалый, собственно, и поведал ему от скуки эту византийскую историю, когда они тянули одну на двоих «беломорину» у параши. Чалый был невезучий историк по образованию.

 Так вот Колька, рассказывают, недавно погиб под колёсами электрички на перегоне Липецк-Грязи, так и не успев эту историю закончить.