Цапелька летит, цапелька улетает

Даже если закрываешь глаза, сквозь сомкнутые веки всё равно проникает солнечный свет; внутренним зрением не видится, но угадывается движение — чайки и вОлны, облака, собака с мячиком совсем рядом, её рыжеволосая хозяйка чуть поодаль; ещё какие-то птицы в вышине, кажется, стая цапель; отсюда, если приоткрыть глаза, птицы видятся чёрными, хотя, скорее всего, они белые, ведь белых цапель намного больше.
Мне всегда казалось, что цапли с чёрным оперением элегантнее, чем белые; есть в них некая нездешность и некоторая, я бы сказала, мрачная изысканность. Чёрные цапли словно живое воплощение ночи; ночи глубокой, безлунной. Да что там безлунной? Ночи чёрной-пречёрной — смоляной.
Чёрное на чёрном, ночь, помноженная на ночь, вышивка чёрной гладью по чёрному шёлку — вот верх изысканности.

Вообще, лично меня завораживает сочетание розового с чёрным. Любовь явно возникла ещё в детстве после прочтения книги «Чёрный жемчуг». Речь в книге шла об украденном ожерелье: десять ниток розового жемчуга, а на золотой застёжке — одиночная чёрная жемчужина. Я представляла себе эти десять нитей, нежнейший блеск и розовую прохладу жемчужин — каждой из них. Представляла, как они лежат на моей ладони, не помещаясь, стекая по бокам. На чёрную жемчужину, пусть и воображаемую, я боялась долго смотреть, настолько она меня пугала, хотя и манила тоже, с такой же в точности силой. Было странно и одновременно прекрасно чувствовать это.
Тогда же в детстве из другой книги, никак не связанной с предыдущей, я узнала то, что наверняка знают все ценители жемчуга, узнали когда-то из опыта, безо всяких книг. Выбирать жемчуг нужно на рассвете, стоя у окна, и чтобы окно это обязательно выходило на север. Думаю, правда, что речь идёт исключительно о белом жемчуге. Чёрный жемчуг, как мне представляется, нужно выбирать при свете свечей.

*

Один раз мы с собакой, точнее сказать, с собачкой, шли по полю — это не совсем поле, но так его все называют. На этом поле и простор, и какие-то спутанные заросли, и рощицы хурмы и апельсиновых деревьев, и высокая трава, и низкая трава, и открытые участки, покрытые песком, и открытые участки, засаженные чем-то полезным, и даже — поверите ли? — плантация низкорослых пальм. Так вот, в тот день мы с собачкой шли, долго шли, и вокруг никого не было, совсем никого не было, и вдруг слева от нас, до этого не замеченная, нами не видимая и даже не предчувствуемая, — целая стая чёрных цапель! Взлетела в один миг, сорвалась с места, взмыла в воздух. Не знаю, как описать словами эту мгновенно взмывшую вверх чёрную вуаль. Их было очень много. Если честно, в тот момент мне показалось, что их была просто тьма. Они пролетели слева направо невысоко, почти над самой головой; я не поняла тогда и сейчас не понимаю, что их спугнуло, что заставило всех разом подняться в воздух. Мы? Но мы с собачкой шли тихо, а за высокой травой нас и видно-то не было.

А знаете, когда цапельки, белые и чёрные, стоят в поле, то они именно так и стоят — белые и чёрные, никогда не смешиваясь. Вон там белые, а чуточку поодаль — чёрные, словно эти — цапельки Монтекки, а те — цапельки Капулетти. Хотя нет, они же вполне мирно стоят, так что не Монтекки и не Капулетти, и даже не Инь и Ян, потому что здесь — только белые, а там — только чёрные, без примесей и перетекания из чёрного в белое и наоборот.

Кто-то однажды рассказал мне о прекраснейшей Бенну, но Бенну, древнеегипетская цапля с длинным клювом, скорее всего, не чёрная, а серая или, может, синяя, и если она синяя, то это, на мой взгляд, лучший из вариантов. А ещё я помню — и как-то странно-всегда помню, — что в одном из залов Эрмитажа хранится перстень-инталия работы мастера Дексамена Хиосского. На полупрозрачном, цвета осеннего неба камне — вытянувшаяся в полёте цапля. Цапелька, летящая, уже почти улетевшая с перстня. И если бы я была музейным вором, я бы… Но из всего музея, из всех сокровищ — честное слово! — я взяла бы только этот небольшой перстень из халцедона; я уносила бы с собой не перстень, как вы понимаете, а цапельку, выгравированную на нём, цапельку, которую я не могу, не имею права оставить без неба…
Принесла бы домой, встала на рассвете у окна, у любого окна, выходящего на север, на восток, на запад или на юг, и смотрела, смотрела бы на неё, вечно улетающую и чудесным образом остающуюся на месте… пока бы нас с ней не нашли.

Я уже довольно долго стою вот так, с закрытыми глазами. Пора, наверное, уходить с пляжа. Во-первых, я устала стоять; во-вторых, солнце наверняка успело набросать мне на лицо янтарных пятнышек и веснушек, как-то слишком быстро оно поднялось и принялось припекать — совсем по-летнему.
Я открываю глаза и смотрю на небо. В голове у меня и в небе надо мной — совершенная пустота. Ни облаков, ни птиц, ни мыслей.
У неба над головой цвет бледно, почти блекло-голубой. У неба внутри меня — голубовато-серый цвет халцедона. Осень смогла подобраться совсем незаметно, да. Но ещё незаметней в какой-то из дней сюда придёт зима.

Ну что же. Значит, придёт зима.