ДекамеронЪ. День третий. Новелла седьмая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

 (Продолжение)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ.

НОВЕЛЛА СЕДЬМАЯ

Краткое содержание новеллы:

Тедальдо, рассорившись со своей любовницей, уезжает из Флоренции; спустя некоторое время возвращается туда под видом паломника, говорит с ней, приводит ее к сознанию ее неправоты, спасает жизнь ее мужа, обвиненного в его убийстве, примиряет его с братьями и разумно благоденствует с его женою.

Примечания:

*Этруриец — это житель древней Этрурии, территории, на которой позже выросла Тоскана (а значит, и Флоренция); фамилия Палермини идёт из древнейшего, знатного флорентийского рода; для флорентийца XIII–XIV века это слово — как отсылка к глубокой, «первозданной» древности родных земель: будто он наследник старинной силы и мастерства этрусков (они славились ремёслами, строительством, искусством, развитой городской культурой).
*Автор для выдерживания конструкции стихотворения, (4-х стопный ямб, перекрёстная строка), изменил имя Альдобрандино Палермини на Аль Брандо Палермини (авторская вольность).
*Анкона — город порт в Италии, столица региона Марке, административный центр одноименной провинции.
*«Едельник» — так Тедальдо мысленно называл себя в тяжёлые дни разлуки: «моё дело — не предаваться отчаянию». И потому, покинув Флоренцию, Тедальдо не искал покоя, а искал дела, чтобы занять руки и сердце, и в трудах своих обрёл не только достаток, но и твёрдость духа, пригодившуюся ему при возвращении.
*Призор — ударение на последний слог.
Устар. вариант со значением «присмотр, наблюдение».
*Черни, ударение отнесено на второй слог автором.
*Мних — это монах-католик, член монашеского ордена, живущий по уставу (лат. regula) в монастыре (monasterium), давший обеты бедности, целомудрия и послушания. В декамероновской Италии это прежде всего бенедиктинец, францисканец или доминиканец — фигура привычная, на глазах у всех, от аббата до простого брата.
*Мятежить — запугивать, пугать, наводить страх.
*Дарцы — (удар. на второй слог), те, кто дарит, подаёт милостыню.
*Дъют — устаревшая форма глагола «деяти» (делать, делают, творят).
*Автор имеет в виду: когда пастбища заносит снегом («покров»), овцам нечего есть — им тяжелее всего, а пастыри (монахи) при этом сыты и в тепле. Контраст подчёркивает лицемерие: те, кто должен заботиться о пастве, сами живут в достатке, а паства голодает.
*Тлой — устар. форма от ст.-слав. тлый (гнилой, тлеющий; перен. растлённый, испорченный). Корень тл- связан со словами тля (гибель, растление) и тлити (разрушать, портить). В применении к тунеядству означает не просто лень, а внутреннее гниение, нравственный распад. В Европе XIV века метафора тления была особенно живой: век Великого голода и Чёрной смерти проповедники описывали как гниение — и тел, и нравов. Назвать праздность тлой — значит приравнять её к духовной болезни, разъедающей общество, как моровая язва — живую плоть.
*Боронить (и форма «бороня») в архаичном контексте значит «оборонять, защищать, оберегать» — не про пашню, а про охрану кого либо.
*«Сна» тут — в значении «обманчивое видение, морок»: раньше героиня видела монахов сквозь иллюзию, а теперь «проснулась». И дальше строка «Открыли мне глаза» как раз подчёркивает этот переход от сна к правде.
*„В кровопролитье“ здесь — не про битву, а как образ „весь в крови“: намеренный стилистический сдвиг для мрачной архаики.
*Елена (святая равноапостольная царица, IV век) — мать императора Константина Великого; по преданию, руководила раскопками в Иерусалиме, в ходе которых были обретены Гроб Господень и Животворящий Крест, а также инициировала строительство первого храмового комплекса на этом месте. В XIV веке её почитали как покровительницу паломников и устроительницу святынь; в составе храма Гроба Господня существовал придел в её честь.
*Извет — устаревшее слово, означающее донос, часто — клеветнический, ложный.
*Зиндан — восточная подземная темница; здесь использовано как художественный образ.
*Нирвана — это освобождение от страданий, выход из плена мук и обретение покоя — словно муж наконец свободен от тягот, а возлюбленный вернулся.
*Эльзи – ударение сдвинуто на второй слог.

Умолкла уж Фьямметта, восхваленная всеми,
И королева тут велела рассказать
Эмилии в черёд на заданные темы
Новеллу о любви, чтоб импульс  поддержать.
И дама начала: — Теперь бы я хотела
Вернуться в город наш, откуда мы ушли,
И показать вам то, как житель наш умело
Вернул свою любовь, осилив все пути.

Итак, жил человек, обычный флорентинец,
Тедальдо дельи Эльзи – по имени его.
Без меры был влюблён в супругу этрурийца,*
Аль Брандо Палермини – по имени того.*
Заслуживал внимания столь нравом достохвальным
Прекрасной Эрмеллины тосканец молодой,
Но волею судьбы хладна к его посланиям
Та стала от причин, известных ей одной.

Ещё недавно та питала благосклонность,
Теперь же отняла всю милость у него.
Видаться не хотит – и в этом непреклонна,
В жестокую печаль впал парень оттого.
Любовь его была сокрыта от соседей,
Причину грусти той не мог понять никто.
Отчаявшись вернуть любовь той непоседы,
Решил покинуть свет он в тайне от него.

Уехав втихаря, собрав немного денег,
В Анкону прибыл он под именем чужим.*
Филиппо Сандолеччьо назвал себя едельник,*
Сошёлся там с купцом и начал дело с ним.
Поехали на Кипр, сев на его корабль.
Там в долю взял его товарищем своим.
И передав ему имущество со скарбом,
Велел всем управлять, делясь доходом с ним.

Дела успешно вёл с великим он стараньем,
В немного лет уже богатым стал купцом.
Среди занятий тех, он помнил со страданьем
О даме той своей, снискав себя глупцом.
Хоть ранен глубоко, желал её увидеть,
Настойчивость свою изрядно проявил.
Семь лет боролся он, пытаясь ненавидеть,
Но старая любовь была превыше сил.

Услышал песню он, пропетую однажды,
Слова которой сам когда-то написал.
В ней пелось о любви и безутешной жажде
К возлюбленной своей, какие он питал.
Представилось ему, что помнит Эрмеллина
Ухаживанья те, какие делал он,
Чтоб мужнюю жену седого семьянина
Влюбить в себя за тем, чтоб с нею быть вдвоём.

И возгорелось в нём огромное желанье
Увидеть вновь её, что сил уж нет терпеть.
И тут решает он вернуться из изгнанья,
Куда, себя послал, чтоб боль преодолеть.
Устроив все дела, отправился в Анкону,
Слугу вперёд послал, правами наделя.
Казаться на глаза не видел он резону,
Поэтому надел тунику на себя.

Паломником предстать от Гроба свят Господня,
Решил, набросив плащ, и посох захватив,
Поехал за слугой он страннику подобно,
Сандалий не забыв и сумку прихватив.
В Флоренцию придя, взял комнату в приюте,
Соседствовал приют с покоями мадам.
Устроившись, как смог, надёжно и уютно,
Пошёл скорей туда, где дом её стоял.

Но окна все её сплошь ставнями запёрты,
Тедальдо загрустил: не умерла ль она?
Неужели стёжки к ней навечно ему стёрты,
И Эрмеллину ту не встретит никогда.
С понурой головой пришёл он к дому братьев,
Увидел четверых – все в чёрных покровах.
Вполголоса спросил: «А что случилось, братья?»
Один ответил так: «По брату траур, ах!

Тедальдо был убит Аль Брандо Палермини,
Застигнутый врасплох в объятиях жены.
Он долго пропадал, вернулся и отныне
Прохода не давал, влюблённый в её сны.
Аль Брандо их поймал и вынес наказанье,
Из ревности убив братишку моего.
Мы дали на него в суде уж показанья,
Он схвачен и сидит, повесят пусть его!»

Тедальдо изменил и голос свой и внешность,
Да так, что даже братья не вызрели его.
И всё что он хотел, узнал от них успешно,
Был крайне удивлён: кто ж пал вместо него?
Узнав, что та жива, вернулся он в свой номер.
Улёгся сразу спать на верхнем этаже.
Вертелся, не уснул, всё думал, кто же помер,
И кто ж это похож так сильно на него?

Полночи уж прошло, а путнику не спится,
В дремоте слышит вдруг какие-то шаги.
По крыше кто-то шёл, потом с неё спустился,
И в комнату вошли, где бегали огни.
Увидел через щель таинственную даму,
Держащую свечу, а с ней троих мужчин.
Один ей говорит: «Жалеть его не стану,
Пускай горит в аду, Аль Брандо заслужил,

И, слава богу, мы уж можем быть спокойны,
Ведь братья Эльзи в суд отправили его.
И сам Аль Брандо там признал, что он виновный,
Повесят вместо нас его скорей всего.
Подписан приговор, но нам молчать потребно,
Узнают – это мы, и нам несдобровать».
Одобрив их слова, кивнула та хвалебно,
И те спустились вниз, чтоб чуточку поспать.

Услышав разговор, понять Тедальдо брался,
Сколь всё же велика людская слепота.
Сперва пришли на ум его шальные братья,
Зарыв вместо него другого мертвяка.
Потом невинный муж, до смерти доведённый,
По ложному письму под стражу угодил.
Слепая строгость тех, кто властью наделённый,
Вершат гнилой закон – ведь дьявол их учил.

Затем он думать стал, как выручить Аль Брандо,
Попавшего в беду от злого языка.
Жестокостью своей судья угробит гранда,
Хоть Господу служил, на деле – сатана.
Как только утром он невыспанный поднялся,
К той даме, что любил, решил пойти сперва.
Вошёл в открыту дверь и в залах оказался,
Увидел, на полу сидит в слезах она.

Из состраданья к ней, он сам чуть не заплакал,
Приблизившись, сказал: «Мадонна, нет причин.
Печали той конец; Господь за всех поплакал,
И нам Он наказал утешиться самим».
Услышав слог его, та дама встрепенулась,
Спросила, подняв взор: «Ты, добрый человек,
Паломник из чужбин, — та будто улыбнулась,
— И что ты можешь знать о горе моём, грек?»

Паломник отвечал: «Мой дом – Константинополь,
Вы правы; Бог послал помочь вам, госпожа,
Чтоб вместо слёз могли смеяться вы уж в вдоволь,
И чтоб утешить вас, и прибыл я сюда.
А также, чтоб спасти от смерти лютой мужа,
А слёзы обратить в веселье и восторг.
Наплакались-то как!  Под вами, гляньте, –лужа,
Мадонна, я могу избавить от тревог».

«Скажи, но если ты пожаловал недавно,
Откуда знаешь ты кто муж мой, и кто я?» —
Не унималась та, не веря и подавно.
Тогда он рассказал, как было всё с конца.
Историю о том, как муж был оклеветан,
А также показал, сколь замужем она,
И кто она вообще, и сколько весит в свете,
И, одним словом, всё , что знала та сама.

Откуда знает он? И дама удивилась,
И приняла его за Бога на земле.
Пророку в ноги тут упала, заискрилась,
И именем Его просила о судьбе.
Уж коли он пришёл спасти её Аль Брандо,
То пусть тогда спешит, ведь время нет совсем.
Паломник, притворясь святым донельзя братом,
Решительно сказал: «Так встаньте же с колен.

Послушайте меня и не перебивайте,
И берегитесь уж чтоб не передавать
Ни слова из того, что от меня узнайте,
Что тайной глубоко меж нас будет лежать.
Как Бог наш мне открыл, те бедствия лихие,
В которых маетесь вы, ниспосланы за грех.
И он лежит на вас, ведь вы его вершили,
И вам тот искупать за грешников уж всех.

Господь так пожелал, очистить тот отчасти
Печалью вашей той, что вы уж понесли.
Желает, чтобы вы оставили все страсти
Пока не искупили совсем свои грехи.
Иначе снова вы впадёте в одночасье
В то горе и тогда не выбраться уж вам,
Обрушится с небес стократное несчастье,
С которым уж тогда не справиться и нам».

Сказала дама тут: «Но мессер, их так много,
Какой по счёту грех должна я искупить?
Из всех моих грехов, какой угоден Богу?
Скажите, мессер мне, могу я вас спросить?»
«Мадонна, я скажу, — ответил ей паломник,
— Я знаю хорошо, за что разгневан Бог.
Но я спрошу о нём у вас, как собеседник,
Чтоб ваши я понять раскаяния смог.

Приступим же теперь. Скажите-ка на милость,
Любовник был у вас, и если был, когда?»
Услышав дама то, немало удивилась,
Ведь думала она, их тайна навсегда.
Кто мог об этом знать, Тедальдо проболтался,
Иль недруги его составили навет?
Откуда он узнал, неужто с Богом знался?
Уверовав в их связь, дала ему ответ:

«Я вижу, Бог открыл вам все людские тайны,
И потому скрывать не буду вам мои.
И правда моя в том, что в молодости тайно
Любила паренька за все его труды.
Теперь же его смерть приписывают мужу,
И эту смерть его оплакивала я.
Печалит меня та за то, что ему стужу
Выказывала я, обиды лишь чиня.

Я слишком холодна была с ним при отъезде,
Жестокостью ему ответила на лесть.
Но ни его отъезд, ни долгое безвестье,
Ни смерть та, не смогли во мне его стереть».
На что ходок сказал: «Того вы не любили,
Который был убит, поверьте, никогда.
Тедальдо Эльзи вы любили и хранили
В душе своей, мадам, доныне и всегда.

Скажите мне, мадам, какая же причина
Была у вас тогда сердиться на него?
Обидел чем-то он, повергнув вас в кручину,
Иль, хуже, оскорбил, что прокляли его?»
И дама так в ответ: «Да, что вы говорите?
Не оскорблял меня красавец никогда!
Монах один сказал: бегите, мол бегите,
От страсти вы своей, иначе вам беда.

Проклятый тот монах в обряд исповеданья
Дознался у меня о тайной той любви,
Какой болела я, болею и подавно,
Открылась в том ему, не ведая пути.
Услышав на кресте покаянные речи,
Монах как закричит во гневе на меня:
“Груз тяжкий, дочь моя, взвалила ты на плечи,
Бросай его скорей подальше от греха!“

Тогда он напугал меня до заиканья,
Я до сих пор боюсь проклятий от него.
Сказал, что если я не брошу того парня,
В пасть дьявола паду, сгорю в его огне.
И в страхе находясь, решила отказаться
От долюшки своей, свиданий не искать.
Но много лет спустя, мне начало казаться,
Что зря тогда вняла, не став его встречать.

И думается мне, настаивай подольше,
А не сбегай вот так, мотаясь по стране,
И видя, будто снег, он тает в день погожий,
Решимость бы моя была потрясена.
Признаться, я сама желала его видеть,
Желания сильней не чувствовала я.
Останься он со мной, не смела б я обидеть
Тедальдо моего, но видно не судьба».

Паломник ей сказал: «Вас этот грех и гложет,
В Тедальдо, знаю я, влюбились сами вы.
Он вас не принуждал и даже не тревожил,
Вы вашей красотой застлали его сны.
Показывали вы словами и делами,
Лаская исподволь, насколько влюблены.
Он ласки принимал, любуясь в неге вами,
Но коли это так, зачем же скрылись вы?

Жестоко устранясь от вашего Тедальдо,
Вы ранили его, хотя и не желав.
Причины он не знал и понял всё буквально –
Оставили его, и слова не сказав.
Раскаяться в том вам уже пришлось, наверно,
Дурной поступок тот обязывает вас.
Пускай ошиблись вы, и выглядит то скверно,
Но коль стыдитесь вы, Господь простит уж вас.

Вы знайте, я монах, мне нравы их известны,
О них я расскажу для пользы вашей, мем.
Призоры все мои вам будут интересны,*
Поймёте сразу что, не знали их совсем.
Давным-давно весьма монахи были святы,
Но ныне уж у тех, кто так себя зовут,
Нет святости совсем, остались только рясы,
И те названью их едва ли подойдут.

Монахи от сохи роскошные не шили,
Подобно рясам тем, которые теперь,
А мыли шерсть овцы и ткани себе били,
Соткать такую ткань – сплошная канитель.
А нынешние что, презренные монахи,
Блестящие на вид, из тонкого сукна,
Широкие себе шьют рясы и рубахи,
Заморского достав цветного полотна.

Красуются те в них и даже не стыдятся,
В церквах, на площадях, заботясь лишь о том,
Чтоб на людях в таком им выгодно казаться,
Обставить тех мирян в обличии своём.
И как рыбак в реке старается всю рыбу
Поймать в едину сеть, так точно и они,
Закутавшись в шелках, запутать тщатся в ризу
Побольше вдов, святош, заблудших и черни.*

Чтоб ближе подойти к немилостивой правде,
У них не рясы, нет, а цвет один от них.
Тогда как древний мних бдел во спасенье, ради,*
Теперешние зрят на женщин лишь одних.
Стараются в одном – чтоб криками и страхом
Мятежить дураков, доказывая им,*
Что грех свой искупить обедней можно разом,
Неся им золотой, еду и разных вин.

Действительно, то так, молитвы с подаяньем
Заглаживают грех, но знали бы дарцы,*
На что их дар идёт – с великим  оправданьем
Оставили б себе, иль свиньям отнесли.
Монахи знают, что, чем меньше толстосумов,
Тем лучше те живут, сбирая с дураков.
С богатых меньший толк, как с жадных или умных,
В погоне за едой, брат брата съесть готов.

И падки на мужчин, грешащих сладострастьем,
Чтоб те, послушав их, отдали женщин им.
Хулят они лихву и барыши со страстью,
Чтоб поручили им взыскать шальной калым.
Отъятый капитал идёт на рясы гладки,
Епископство купить, прелатов одарить.
Чужие средства, знать, приятны им и сладки,
И хлеба те дают, и поводы просить.

Когда же их хулят за грязные деянья,
Они лукаво так, загадкой вопиют:
“Вы поступайте так, как сказано в Писании,
Не делайте же так, как длани наши дъют“.*
И, дав такой ответ, наивно полагают,
Что он избавит их от тяжести грехов,
Как будто пастухи той истины не знают,
Что овцам тяжелей, чем пастырям в покров.*

Монахи ныне ждут, чтоб вы им подчинялись,
И выполняли всё, что вам они велят.
Деньгами кошельки чтоб вы их наполняли,
Вверяли тайны им, которые смердят.
И кто не знает, что, их тлое тунеядство*
Без денег не могло продолжиться и дня?
С деньгами можно всё: обжорство, блуд и  пьянство,
Без них пустеет храм, нищают ордена.

И если тратишь ты все деньги в своих целях,
То вынужден монах при ордене пахать.
А станешь обольщать ты женщин при купелях,
Монахам места нет, не будут те мешать.
А коль нетерпелив, обиды не прощаешь,
Монах уж не дерзнёт явиться в тебе в дом,
Чтоб осквернить семью, какую обожаешь,
Не станет дураков – не будет сыт и он.

Когда встречают тех, кто больше понимает,
То сразу в ход идут плаксивые слова.
Ругать уж тут себя слезливо начинают,
Оправдываясь тем, что им нужна еда.
Но почему бы им не оставаться дома,
Когда не можешь быть ни смирным, ни святым,
Коль посвятил себя смиренной кроткой доле,
Будь добр соблюдать и своды, и Псалтырь.

И почему бы им не внять Евангелия слову:
И начал Бог творить, и чад тех наставлять?
И пусть же и они, сперва послужат Богу,
А после, заслужив, берутся поучать.
Я на своём веку немало видел оных,
Кто хаживал в ночи к монахиням и тем,
Кто светские вполне, занятий неуёмных;
С амвонов громче всех кричали «слава» те.

Уж не за тем ли нам творцом чревоугодья
Последовать гуртом, равно за пастырём?
Зачем нам делать то, что Богу не угодно?
По доброй воле мы за Господом идём.
Положим, тот монах ругал вас справедливо,
Нарушить клятву уз – тяжёлый знамо грех.
Но друга обокрасть, то разве допустимо?
Убить или изгнать – что злей деяний тех?

Что обокрали вы влюблённого Тедальдо,
Отнявши от него любимую себя,
Уж ставшую его по вольному желанью,
Так это выше вам доказывал уж я.
И что убили вы любовь и человека,
На этом тоже я настаивать могу,
А, что не помер он, лишившись бела света,
Не ваша в том вина, итак он, как в аду.

Закон ведь говорит, что тот, кто был причиной
Свершившегося зла – повинен, вот ответ!
Грешно и отрицать изгнания причину,
Любовник без любви скитался много лет.
И, подводя итог, я делаю свой вывод:
Вы совершили грех превыше уж того,
Когда в объятьях тех у юноши вы были,
Любя его сильней, чем мужа своего.

Быть может заслужил Тедальдо порицанья?
Поистине не так и вы признали то,
Не говоря о том, что вы не отрицаете,
Он больше любит вас себя уж самого.
Он никого из дам не восхвалял так гордо,
Как вас превозносил, венчал и воспевал.
И благо все свои, и честь свою, свободу –
Всё отдал той любви, что сердцем обретал.

Он внешне некрасив? Он что, худого рода?
Не доблестен во всём, иль всеми не любим?
Не скажете вы: нет, поскольку нет такого,
Тогда скажите мне, зачем расстались с ним?
И как случилось так, что по едину слову
Монаха дурака, завистливого, вы
Могли легко прийти к решению такому:
Любимым пренебречь и сжечь к нему мосты?

Должно знакомы вы с безмолвным благородством,
Которое мужам дарует господь Бог.
И стоит их ценить с положенным упорством,
И угождать во всём, чтоб чувствовать вас мог.
Но вы, вместо того, чтоб окружить заботой
Тедальдо своего, продляя в нём огонь,
Послушав дурака, наполнились тревогой,
И дали задний ход, и скрылись из окон.

Монах наверняка мздоим и прихлебатель,
Охоч до пирогов с хозяйского стола.
Похоже, что он ваш подспудный воздыхатель,
Прогнав от вас юнца, сам пожелал туда.
Фортуна чай слепа, порой несправедлива,
Старались вы отнять Тедальдо у себя
Лишь только потому, что слишком уж пугливы,
И ваша в том вина, настаиваю я.

Судьба подносит нам курьёзные кручины,
Убийцы без оков, а муж ваш уж в тюрьме,
Невинный там сидит из козней, без причины,
А вы в слезах здесь вся, оставлены в беде.
Я мог бы вам помочь, увидев свет раскаянья,
Но сделайте всё так, как я вас попрошу.
Когда вернётся он из долгого изгнанья,
Вернёте вновь ему любовь и теплоту.

Вернёте ваш азарт, и милость, и признанье,
Какие он имел до этого в кругах,
И близость вашу ту, о кой мечтал в страданиях,
Позволите ему носить вас на руках».
Паломник кончил речь на горечь Эрмеллины,
Та слушала его, как будто он не смолк.
Все доводы его казались справедливы,
Но думала она, какой с того уж толк.

Из слов его поняв, что грех свой искупила
Печалью уж своей и горечью утрат,
Уверив, что взыскал Господь, как та просила,
Сказала: «Божий Друг, покаялась сто крат.
Узнала я от вас всю правду о монахах,
Признаться, я была другого сна о них.*
Открыли мне глаза, не знала о их страхах,
И, право, до того, считала за святых.

Бесспорно признаю, я сделала ошибку,
С Тедальдо поступив, как действовала я,
И, если б я могла, исправила с улыбкой,
Но как мне искупить? Надежда умерла!
Тедальдо никогда сюда уж не вернётся,
Он умер, знаю я, зачем же обещать?
Того нам не вернуть, кто снам уж предаётся,
Пора смиренно дни и ночи проживать».

Паломник отвечал: «Мадонна, он не умер,
Тедальдо так же жив, как вижу вас сейчас!
Как ведал мне Господь, здоров он и разумен,
И полон прежних сил, ждёт милости от вас».
И дама голосит: «Да, что вы говорите?
Я видела его, пронзённого ножом,
Лежал перед дверьми он весь в кровопролитье,*
Недвижимый совсем, клянусь, был мёртвый он!

Я в этих вот руках держала его тело,
На мёртвое лицо пролила много слёз.
Возможно тот момент и взят людьми всецело,
Из ревности, мол, муж убил, прости Христос.
Паломник ей сказал: «Мадонна, просто знайте,
Тедальдо, вот вам крест, живее всех живых.
И скоро вы его, Господь даст, приласкаете,
Коль сдержите обет, который из простых».

«Верните мужа мне живого и Тедальдо,
И уверяю вас, я выполню обет», —
Сказала дама так в преддверье ожиданья,
Сама не веря в столь сомнительный ответ.
Тедальдо ощутил – пора уж ей открыться,
Утешить даму, чтоб поверила ему.
Достал с портков кольцо, семь лет оно хранилось,
В последнюю их ночь попало то к нему.

Тот перстень он хранил старательно годами,
Подаренный ему любовницей в ту ночь,
Которую провёл Тедальдо возле дамы,
Не зная, что она уйдёт уж скоро прочь.
Он показал его, с волненьем вопрошая,
Не помнит ли она сей перстень дорогой?
Увидев его та, немедленно признала
И отвечала так: «Да, мессер, это мой».

Тогда паломник встал и сбросил все одежды,
По-флорентийски ей застенчиво сказал:
«Узнайте ли меня?» – стоял, питав надежды.
Он сдерживал себя и всё ответа ждал.
Увидев и узнав, она остолбенела,
Как демон от креста, шарахнулась она.
Мертвец стоял пред ней, живой, худой и бледный,
Поэтому ему навстречу не пошла.

Готова уж была бежать она, чураясь,
От прежнего Тедальдо, сошедшего с могил.
Но тот заговорил: «Мадонна, не пугайтесь,
Тедальдо ваш живой, он просто уходил!
Потрогайте меня, не бойтесь, не кусаюсь,
Я вовсе не убит, как братья говорят.
И я не умирал, и даже не пытаюсь,
Вот, перед вами весь, от темечка до пят.

Немного осмелев, узнавши его голос,
Смотрела на него – тот самый, дорогой,
И бросилась к нему, целуя дивный волос,
Восторженно пропев: «Тедальдо, милый мой!»
Обняв её слегка и бережно целуя,
Тихонько ей сказал: «Мадонна, не сейчас,
Я должен уж идти о деле, помятуя,
Спасать Аль Брандо я намерен в этот час.

Хочу вернуть его здоровым, невредимым,
Надеюсь, завтра он окажется у вас.
Но этой ночью я, коль судей победим мы,
Хочу вам прочитать оправданный приказ.
Надев отрепья вновь, откланявшись, он вышел,
Направился туда, где обретался муж.
Аль Брандо в страхе был, о казни своей слышал,
Надеяться не мог, что выберется уж.

Как утешитель, тот, с согласия тюремных,
Вошёл к сидельцу в клеть и начал говорить:
«Аль Брандо, я твой друг, посланник от Елены,*
Кто сжалился к тебе, решив освободить.
Коль почитаешь ты Господнюю святыню,
И сможешь даровать какую милость мне,
То завтра, чем висеть осужденным на дыбе,
Оправданным уже окажешься вполне».

Аль Брандо отвечал: «Посланец досточтимый,
С Царицей, если вы печётесь обо мне,
Стараясь о моём спасении учтивом,
Всё выполню для вас, лишь прибыть бы к жене.
Пред Богом говорю, не только обещаю,
Но сделаю охотно, поэтому проси!
Что хочешь, брат, желай, исполню всё, я знаю,
Как выйду из тюрьмы, получишь всё уж ты».

Тут путник и сказал: «Не надо мне другого,
Ка только чтобы ты простил тех четырёх
За то, что довели тебя уж до такого,
Сказав, что брата их убил, застав врасплох.
Всех братьев четырёх, утративших Тедальдо,
Ты примешь у себя, как радушный сосед.
Когда они придут к тебе с исповеданьем,
Попросят у тебя прощенья за извет».*

Аль Брандо отвечал, ушедши в размышленья:
«Никто не знает, сколь уж сладостна та месть,
За вычетом того, кто принял оскорбленье,
Тот жаждой так горит, что уж не пьёт, не ест.
Но, если сам Господь узрел меня спасённым,
Охотно их прощу, считай, что уж простил.
И, выйдя я живым отсюда и свободным,
То сделал бы всё так, как ты и попросил.

Ответом его тем остался он доволен,
Детали объяснять паломник уж не стал.
Взбодриться лишь просил затворника до воли,
Поскольку завтра он покинет свой зиндан.*
Оставив одного, к синьории подался,
И так сказал тому, кто властвовал в те дни:
«Синьор мой, ради прав у вас я оказался,
Которые должны быть все соблюдены.

Любой имеет долг рачительно пытаться
Знать истину вещей у власти находясь.
Для этого ему по мере сил стараться,
По чести надлежит, в суть дела углубясь.
И ваша должность, сир, как раз предполагает
Ту истину раскрыть, и вора наказать,
Который до сих пор на воле обитает;
Тому, кто ни при чём – свободу уже дать.

Чтоб следствию помочь и выявить убийцу,
Я, к вашей чести здесь, и должен сообщить,
Что тот, кто в кандалах – достойный флорентинец,
Аль Брандо, мой синьор, придётся отпустить.
Вы полагаете сир, что он убил Тедальдо,
Готовы уж его смертельно осудить.
Но я вам докажу, что гражданин Аль Брандо,
Примерный семьянин, не могущий убить».

Почтенный муж уже готов был его слушать,
Ему Аль Брандо жаль, но факты налицо.
Склонил свой слух к словам паломника, сжав уши,
И выслушал рассказ, скривив в конце лицо.
А ночью он схватил убийц, пока те спали,
Паломник указал приют, где жили те .
Когда уж был готов пытать, чтоб грех признали,
Те, не желав того, сознались в той резне.

Когда спросили их о поводе к убийству,
Сказали, будто он пристал к одной из жён.
Хотел её склонить к соитию он буйно,
Тем самым и полез насильник на рожон.
Узнав паломник то, с согласия синьора,
Покинул спешно их и прибыл к даме втай.
Нашёл её одну – все спали ночью дома,
Ждала она его, в окно смотрела, знай.

Придя к ней, он сказал с весёлым, явно, видом:
«Дражайшая моя, порадуйся сполна!
Ведь завтра своего супруга ты увидишь,
Здорового вполне, хоть хмурого слегка» –
И, дабы дать скорей уверенности даме,
Подробно рассказал ей всё, что делал он.
И новости те ей открыли путь к нирване,*
Вернув в душе покой, прогнав тревоги вон.

Такую радость вряд испытывали люди,
Какою наградил Господь её теперь.
Любовно обняла родимого Тедальдо
И в спальню приведя, столкнула на постель.
С согласия двоих скрепили поцелуем
Прелестный свой союз о таинстве любви,
В котором расцвели букеты Аллилуйя
Махровых красных роз – амурные цветы.

На следующее утро, Тедальдо слез с постели
И на день Эрмеллине все планы изложил.
Просил хранить секрет, пока дела терпели,
И вышел от неё лохмотья, нацепив.
В разгаре того дня синьория, увидев,
Что в деле флорентинца вопросов к нему нет,
Аль Брандо, отпустив, закрыла его дело,
Лишила головы преступников в обед.

Аль Брандо в знак любви к паломнику за помощь,
Оставил у себя, назначив ему чин.
Он может с ними жить покуда того хочет,
Надумает уйти, то сможет без причин.
Прошло немало дней, паломник был в заботе:
Пора бы уж Аль Брандо с дель Эльзи помирить.
А братья, услыхав, что враг их на свободе,
Задеты были тем и думали уж мстить.

Тедальдо намекнул тому об обещании,
Аль Брандо подтвердил, что к миру он готов.
Паломник же просил устроить пированье,
Где братьев примет тот согласно всех чинов.
Собрав великий пир, Аль Брандо безусловно
Учествовал бы жён и братьев четырёх.
И тот уже готов помиловать злословов,
Простив им их навет – ведь договор таков.

Затем Тедальдо стал упрашивать и братьев,
Чтоб те, смирились с тем, что уж произошло,
И гордость по унять, терпения набраться,
Прощенья попросить за ложное письмо.
При помощи речей и доводов весомых,
Тедальдо удалось склонить тех к мировой,
Уладив сей вопрос, их с жёнами резонно
Позвал на славный пир с открытою душой.

Доверившись ему, поверив его слову,
Охотно те пошли на дружеский приём.
Всё чёрное надев, по трауру такому,
Кипение уняв, пришли в постылый дом.
Ступивши на порог, клинки с себя сорвали,
На землю бросив их, вошли тревожно внутрь,
Отдав себя тому, кого врагом считали,
Прося прощенье в том, что сдали его тут.

Аль Брандо, весь в слезах, простил великодушно
Отправивших его в холодный каземат,
И принял их, обняв, и целовал радушно,
Потом ещё прощал примерно десять крат.
И сёстры, жёны их, пришедшие чуть позже,
Цветущей Эрмеллиной любезно приняты,
И дамы, что вокруг, и общество всё то же,
Отвесили поклон всем женщинам Эльзи.*

Уселись за столы и мирно угощались,
Мужчины зрели дам, а дамы мнили их.
Закусывали мёд и весело смеялись,
Лишь пришлая семья глазела вкось на них.
Убиты горем те – все это понимали,
Однако, часть гостей поругивала их.
Смурные лица тех они не принимали,
Тедальдо видел всё и сердцем ныл за них.

Настало, наконец, ответственное время,
Чтоб обществу открыть всю правду до конца.
Решительно вскочив, когда те вкусно ели,
Он громко всем сказал: «Вы знаете, господа!
Сей пир имеет всё, чтоб быть вполне весёлым,
Ему недостаёт Тедальдо одного.
Он жив и среди вас, под платьем длиннополым,
Хочу вам показать немедленно его».

И, рясу сняв с себя и прочие уборы,
Остался он в одном зелёном сюртуке.
Все пялились в него, роняя с рук приборы
И силились узнать Тедальдо в нём оне.
Заметив это, он рассказывать им начал
О собственных делах, поступках и родне.
Тогда мужчины все и братья хором плача,
Сбежались целовать, узнав его вполне.

За ними дамы все, мешаясь и беснуясь,
Неслись его обнять, воскресшего из тьмы.
Лишь Эрмеллина та стояла, протестуя,
Аль Брандо видев то, спросил: «А, что же, ты?»
Ответила при всех: «Здесь нет уже такого,
Кто б более желал обнять его, чем я.
Обязана ему сверх всякого другого,
Он мужа мне вернул, спас, милый мой, тебя!

Но речь в лихие дни, приведшую ко злому,
Звучащую от тех, кто сдал тебя суду,
Когда скорбели мы по мёртвому чужому,
Забыть я не могу, поэтому стою».
Аль Брандо тут сказал: «Да, бог, родная, с ними,
Не думаешь же ты, что верю их словам?
Тедальдо показал: не двигало зло ими,
И правду отыскал в угоду Богу сам.

Ступай и обними заступника такого,
Он это заслужил старанием своим.
Как вещий пилигрим из странника простого
В сеньора обернулся на зависть всем святым».
И дама, не желав от случая другого,
Немедля подошла и парня обняла.
Как все, расцеловав, и ничего такого,
Учестила его и к пиру позвала.

Когда последний гость учествовал Тедальдо,
Он с братьев и сестёр сорвал одежды их
И приказал подать красивые всем платья,
И слуги тут же их напялили на них.
Смочили всласть уста богатым терпким мёдом,
Заели каплуном и жареным гусём.
И песни пели в лад, плясали хороводом,
Хозяин угождал любому и во всём.

И все как были там пошли потом к Тедальдо,
Гурьбой, навеселе, ввалились к нему в дом.
Кутили до утра, а вечером, подавно,
И много ещё дней гуляли все потом.
Подолгу господа смотрели на Тедальдо,
Как на того, кто вдруг таинственно воскрес,
На чудо или дар, ниспосланный недавно,
У братьев тех и то, имелся интерес.

И брат ли он родной: надежды было мало,
И долго бы ещё не верили они,
Не случай кабы тот, когда, как снег упало,
Событие одно, пришедшее в те дни.
А случай был такой: наёмные солдаты
(Пехота из Тосканы), однажды мимо шли.
Пред домом проходя, увидели Тедальдо,
Дорогу преградив, вплотную подошли.

Один и говорит: «Ну, здравствуй, Фациоло!»
На что ответил тот: «Ошиблись вы, друзья».
Услышав его речь, смутились эти скоро,
И тут же отошли, прощения прося:
«Действительно, вы так похожи на солдата,
Который десять дней, как выдвинулся к вам.
С тех пор его и нет, как сгинул он куда-то.
Смутило платье лишь, что странно было нам.

На вас надет кафтан, а наш солдат был в форме,
Такой, как носим мы в походах и в секрет».
Тедальдо старший брат, увидев униформу,
Спросил, к ним подойдя: «А в чём он был одет?»
Подробности узнав, на деле оказалось,
Что тот убитый тип как раз одет был так.
По этим и другим приметам всё совпалось:
Убит был Фациоло, Тедальдо их – никак.

И вследствие чего исчезло подозренье
К нему и братьев тех, и прочих всех господ.
Вернувшись богачом, без ноты угрызенья,
Он оставался люб, вкушая чужой плод.
И дама боле с ним не ссорилась отныне,
И дело впредь вели с оглядкою они.
Любовь была сочна подобно спелой дыне.
Сподобит нас Господь – полюбимся и мы!

(Продолжение следует)