Кiрмаш на Марцiна

Даниил Лазько
Кірмаш на Марціна
Ярмарка на Марцина
Белорусский и русский авторские переводы гавэнды «Jarmark na Marcina»
с заметками о переводе
Туапсе, 5 октября 2026
;
Кірмаш на Марціна
гавэнда
Даниил Лазько

Пераклад з польскай мовы

Ледзь толькі на Марціна шарэла над гаем,
ад Зарэчча ўжо едуць вазы з рыпам, з лаем;
у гліне колы ўвязлі, пара на марозе,
першая, як заўсёды, Шымоніха ў возе.

Вязе ў кошыку яйкі, кужаль, жбанчык мёду,
ды раней за ўсіх зойме сярэдзіну з ходу.
Потым каваль з Ваўчына, ганчар — заўжды з жартам,
шляхта з засценка Бабры з мяшкамі і з хартам.

Карчмар з самага рання стаіць ды ўсё лічыць,
хто сам вып'е кілішак, хто другому зычыць.
Ля плоту коні ў торбах хрумсцяць аўсом сыта,
а дзеці і сабакі снуюць ля капыта.

Хоць устаў ён раненька, апошні штогоду
прыйшоў Мацей з-пад Глушы цераз гразь і воду,
вёў сіўку на аброці. Стары, ды жылісты:
а карак мае цвёрды, і крок яшчэ чысты.

Знаў я Мацея добра: рупны, без падвоху,
ды як ішло пра гонар — джаліў не патроху.
Жонку схаваў зімою, тры гады мінула,
і з той пары ўся доля спіну павярнула.

У сенях дах дзіравы, ды доўг яшчэ ў Міры,
а Мацей і не енчыў, толькі латаў дзіры,
аж пад Марціна ноччу, пры лучыне, сівы,
сіўку часаў маўкліва, з рукою ля грывы.

А на плошчы ўжо гоман. Ля крамаў кабеты —
«Толькі зірнуць!» — гавораць, а ў хустцы манеты;
мераюць кожны локаць ды ўсё языкамі,
аж крамнік, ледзь не ў слёзы, разводзіць рукамі.

Бартош з Кузьніц пад Мірам паўдня таргаваўся
за серп — і аж тры грошы збярог: так стараўся;
а ў карчме, як цяпельца развязала словы,
прапіў шэсць — бо, казаў ён, дзень жа кірмашовы.

Пан Баброўскі, той з хартам, па сваёй ахвоце,
усім пра герб тлумачыў у поўнай красоце;
а харт, што ведаў гэта на памяць, вядома,
сцягнуў каўбасу з воза ды з'еў, як у дома.

А тым часам ля плоту, дзе коні ў загоне,
гандляр з Ліды, Заблоцкі, гадзіну ў разгоне:
што гнядая вось гэта — у султана з ганку,
а калені крывыя — бо ў паклонах зранку.

Як толькі Мацей з сіўкай падышоў да плоту,
Заблоцкі глянуў коса, прысеў за работу:
«Ды ён жа ледзьве ходзіць! Зубы — як у бабкі,
а на спіне, глядзіце, працёртыя латкі.

Пятнаццаць — і то з жалю, бо свята ж, мой браце».
«Трыццаць!» — «За клячу гэту? Кірмаш у рагаце!»
«Кляча?! Ваша ж гнядая — султанская, можа?»
«Сямнаццаць — і ўсё, баста. Прасіць — не паможа».

Мацей плюнуў сярдзіта, шапку мнучы ў жмені,
лічыў, а пальцы самі бегалі ў кішэні.
На дах яшчэ хапіла б, а на доўг — бракуе;
ды Мацей, як заўсёды, у бядзе ваюе.

Праз плошчу, рот раскрыўшы, шыбаваў Катовіч,
Янка, з Лошы, з-пад млына, з дзеда — млынаровіч.
Меў ён гадоў семнаццаць і вузельчык тонкі:
на соль рублі ад бацькі, свае — са скарбонкі.

Ножык упаў у вока ў рагавой аправе,
у каваля з Ваўчына на сасновай лаве.
І ўпершыню пабачыў свет дарослых зблізка:
прадавец усхваляе, а пакупнік — ціска.

Ля могілак, на ўскрайку, крыж стаіць дубовы,
крывы, ад дажджоў чорны, замшэлы, суровы;
пад ім — старыя кажуць — спіць нехта з паходу,
калі на Маскву горда француз шоў з заходу.

Так Янку ўсё расказваў арганіст, той з хору,
што знаў тут кожны камень, не верыў у змору;
а ўсё ж — дадаў ён ціха — бывае, начамі
нечы конь каля студні звініць ланцугамі.

А раніцай — нічога: цэбар мокры збоку
і след падковы ў гліне, як з бегу, са скоку.
«Ды ці мала што кажуць... Дзед казаў з тугою».
І ўсё ж перажагнаўся — ды так, для спакою.

Якраз апоўдні ў ціску, дзе пернікі, дудкі,
дзе дзеці лезлі ў ногі ледзь не з кожнай будкі,
тут Янку ў бок штурхнулі — хто кашом, хто возам —
і вузел — шась з кішэні ў салому з навозам.

А Янка — анічога, пайшоў сабе ў тлуме.
Мацей жа, што тым часам быў у цяжкай думе,
нахіліўся — і ў пальцах вузел з драбнатою.
Азірнуўся: навокал кожны тут спіною.

Тры рублі ды драбніца — дакладны рахунак;
«Якраз, — мільгне Мацею, — лёсу падарунак…»
Стаяў так — можа, болей, чым тут выпадала,
і ў жмені важыў вузел, што важыў так мала.

Потым скрозь натоўп рушыў. Янка — каля фуры,
і абмацваў кішэні, дрыжаў, як у буры.
«Тваё?» — «Маё!» — «Хавай жа: злодзеяў тут многа».
«Бог заплаці!» — «Ды годзе, не трэба нічога».

Бацька, калі дазнаўся, млынар з галавою,
зазірнуў сіўцы ў зубы і махнуў рукою:
«Ёсць там Ігнась з-пад Рудні, конь здох яму ў полі;
ён дасць, колькі конь варты, лішняга — ніколі».

Мацей буркнуў, што сіўка і трыццаці варты,
ды пайшоў, і ўсё гладзіў сіўку, хоць упарты.
Ігнась сядзеў пры піве; торг у сенях збілі:
дваццаць два рублі роўна — магарыч запілі.

На дах — хопіць; у Міры — амаль; рэшта ў Бога.
А Заблоцкі, што ў сенях з пугай ля парога,
цмокнуў: «А я вам з ранку кажу: конь здаровы!»
І ніхто не спрачаўся: шкада было мовы.

Пад вечар вецер рушыў ад лесу, ад Нёмна,
і дым гнаў па завуглах, і дарога — цёмна.
Плошча пусцее; з крамы скручана рагожа,
а нож Янка ўсё круціць у соты раз, можа.

Шымоніха, што зранку прыехала з ношай,
вязе з гаршком і з куркай і яйкі — без грошай.
Гнядую на вяроўцы Заблоцкі вёў ззаду
і хваліў яе нават варонам — для ладу.

Апусцелая плошча: гразь, сляды, салома,
ды ў ёй грэбе варона, ужо нам знаёма.
У карчме ўжо пагасла, звон далёка тае,
і за крыжам апошні воз у змрок знікае.

Ці ў тую ноч ля студні ланцужок бразгоча,
ці гэта толькі вецер у гонтах грукоча —
не ведаю. Уранку па дажджы ўсё гладка:
ні той гнядой, ні сіўкі — ані адпячатка.

Я толькі адно помню, хоць гадоў мінула:
з вузлом чужым у жмені — і ў ім штось кальнула —
і як ішоў да Глушы — свістун ён фальшывы —
з пустой аброццю, лёгкі, як вецер ля грывы.
;
Ярмарка на Марцина
гавэнда
Даниил Лазько
Перевод с польского

Едва лишь на Марцина небо посерело,
уже из-за Заречья вдруг всё заскрипело;
колёса в грязь по оси, конский пар, и зябко,
и первою, как прежде, — Шимонова, бабка.

Везёт в корзинке яйца, мёд, кусок холстинки,
и, всех опередивши, — в самой серединке.
Потом кузнец волчинский и гончар с горшками,
засценковая шляхта с хортом и мешками.

Корчмарь в дверях с рассвета всё стоит, считает,
кто сам рюмашку выпьет, кто и угощает.
Лошадки у забора, морды в торбах — сыто,
а дети и собаки вьются у копыта.

Последним, как обычно, хоть встал с петухами,
Мацей пришёл из Глуши пеший, всё полями,
ведя коня за повод. Сивка, хоть и старый,
в загривке твёрдый, крепкий и в ходу был ярый.

Я знал Мацея близко: работящ, не лживый,
но коль задели гордость — жгучий и строптивый.
Жену похоронил он в зиму — уж три года,
и всё с тех пор неладно: что ни день — невзгода.

Над сенцами — течь в кровле, в Мире ждут уплаты,
но жалоб не слыхали — только клал заплаты,
в ночь под Марцина, тихо, при огне лучины,
чесал он Сивку, руку погрузив в седины.

А площадь уж гудит вся. У холстов на лавке
там бабы — «лишь взглянуть бы» — все с корзинкой, в давке,
и мерят каждый локоть не аршином — словом,
пока торгаш, чуть плача, не уступит с рёвом.

Из Кузниц, что под Миром, Бартош торговался
за серп; сберёг три гроша — так уж он старался;
а как в корчме согрелся, стал совсем бедовый:
пропил шесть, — говорил он, — «день-то ведь торговый».

А пан Бобровский с хортом, хоть и не просили,
всем толковал про герб свой, что в роду носили;
а хорт, что слышал это в сотый раз, с зевотой,
стянул с телеги тихо колбасу — с охотой.

А рядом, у забора, где стоят все кони,
Заблоцкий из-под Лиды час уже в разгоне:
что вот гнедая эта — кровь у ней султана,
а ноги кривоваты — кланяется рано».

Едва Мацей у прясла встал в грязи у лужи,
барышник глянул косо, всё присел да кружит:
«Да он же еле ходит! Зубы, как у клячи,
а на спине, глядите, — проплешь, не иначе.

Пятнадцать — пожалев вас, праздник ныне, право».
«Нет, тридцать!» — «За козу-то? Насмешил, ну браво!»
«Коза?! А ваша, пане, — из султанских, что ли?»
«Семнадцать — и всё, баста. И ни гроша боле».

Мацей, сердито сплюнув, клок щипал в кожушке,
считал, сжимая шапку, — сбился до полушки.
На кровлю бы достало, на долг — не хватает;
Мацей же — он такой уж: худо — в бой вступает.

Глазея, через площадь шёл юнец Котович,
по деду, Янек с Лоши, — чистый мельникович.
Семнадцать лет; в платочке узелок у шейки:
на соль рубли от бати и свои копейки.

Ему запал в глаза нож в роговой оправе
у кузнеца-волчинца на сосновой лаве.
И первый раз увидел взрослый мир он близко:
кто продаёт — тот хвалит, кто берёт — бьёт низко.

Над кладбищем, у края, крест стоит дубовый,
от ливней почернелый, мшистый и суровый;
под ним — так деды молвят — спит какой-то воин:
как на Москву он гордо шёл, ещё так строен.

Так Янеку поведал органист наш старый,
что знал здесь каждый камень и не верил в чары;
и всё ж, — добавил тихо, — в ноябре, ночами
чей-то конь у колодца звякает цепями.

А утром — лишь ведёрко мокрое там, сбоку,
и след подковы в глине, будто бы с наскоку.
«Почём мне знать... Так дед мой сказывал, дремучий».
И всё ж перекрестился — так, на всякий случай.

А в полдень, в самой давке, там, где пряник, пышка,
где вился с дудкой, с палкой каждый там мальчишка,
а Янека — кто локтем, кто корзиной, возом —
и узелок — шасть! — выпал в сено под обозом.

А Янек — не заметил, двинул дальше в шуме.
Мацей же, что стоял там в тяжкой, хмурой думе,
нагнулся — и в горсти уж узелок с деньгою.
Взглянул вокруг: а каждый так и встал спиною.

В узле — рубли, копейки, скоплены годами;
«Как раз, — мелькнёт Мацею, — будто небесами…»
Стоял он — дольше, может, чем бы и пристало,
в горсти он взвесил узел, весивший так мало.

Потом пошёл сквозь давку. Янек — возле воза,
и шарил по карманам, трясся, как с мороза.
«Твоё?» — «Моё!» — «Так прячь же. Не зевай, раззява».
«Спаси Господь!» — «Да полно. Тут ворья — орава».

Отец, когда узнал всё, — мельник с головою, —
взглянул на зубы Сивке и махнул рукою:
«Есть Игнась из-под Рудни: лошадь пала в поле;
даст по цене, по честной, — но ни гроша боле».

Ворчал Мацей, что Сивка тридцати достоин,
но всё ж пошёл, и Сивку гладил, хоть расстроен.
А Игнась был за пивом; сделку порешили
на двадцать два рубля — и магарыч распили.

На кровлю хватит; в Мире долг — почти; и с Богом.
Заблоцкий, тот, что в сенцах, стоя за порогом,
причмокнул: «Я ж с утра вам всё твержу: здорова!»
И с ним никто не спорил: жалко было слова.

Под вечер ветер дунул с Немана и бора,
понёс дым по задворкам, сумрак у забора.
Пустеет площадь; с лавок сняты все рогожи,
а Янек вертит ножик сотый раз, похоже.

А Шимонова — утром с яйцами в корзинке —
с горшком везёт и с курой яйца — без грошинки.
Заблоцкий вёл гнедую сзади на верёвке
и всё её хвалил он воронам на бровке.

На площади — лишь слякоть, след копыт, солома,
и в ней ворона роет, нам уже знакома.
В корчме погасли свечи, звон плывёт и тает,
и за крестом последний воз во тьму ныряет.

Звенела ли той ночью цепь там, у колодца,
иль только ветер в гонтах до утра всё бьётся —
не знаю. Утром, после ливня — всё так гладко:
ни Сивки, ни гнедой той — даже отпечатка.

Я лишь одно и помню, хоть давно минулось:
как над узлом чужим в нём что-то шевельнулось,
и как свистел фальшиво, к Глуше шёл по ниве,
с пустой уздечкой — лёгкий, ветер в сивой гриве.
;
О переводе
Исходный текст и задача перевода
«Jarmark na Marcina» — оригинальная польская гавэнда в духе Владислава Сырокомли с дальним эхом Адама Мицкевича: сто двадцать стихов, тридцать четверостиший, тринадцатисложник со стабильной цезурой после седьмого слога (7+6), парная рифмовка, женские цезуры и клаузулы. Оба перевода — белорусский и русский — ставили одну задачу: сохранить не только сюжет, но и форму, голос местного рассказчика, предметную ткань ярмарки и сквозные мотивы, на которых держится смысл стихотворения.
Переводы выполнены автором оригинала, поэтому в спорных местах предпочтение отдавалось не буквальной эквивалентности, а функции детали в целом: тому, что она делает в композиции, в характере персонажа или в системе повторов. Там, где такое решение повлекло потерю, потеря названа ниже прямо.
Метрика белорусского перевода
Белорусский текст сохраняет силлабическую природу оригинала: каждый стих — тринадцать слогов с цезурой после седьмого (7+6), цезура и клаузула — женские, рифма парная. Белорусский язык, как и польский, легко принимает силлабическую организацию, поэтому строгий размер не требует здесь силлабо-тонической перестройки и звучит естественно.
При подсчёте слогов буква «ў» считается неслоговой. Написание «у»/«ў» следует белорусской орфографии: после гласной, в том числе на стыке слов и стихов, пишется неслоговое «ў», после знака препинания — слоговое «у», что совпадает с паузой при чтении. Подсчёт выполнен машинно для всех ста двадцати стихов; ударения в позициях цезуры и клаузулы выверены вручную.
Метрика русского перевода
Чисто силлабический тринадцатисложник для русского уха звучит прозой, поэтому в русском переводе выбрана его силлабо-тоническая проекция. Первое полустишие — трёхстопный ямб с женским окончанием (семь слогов, ударение на шестом); второе — трёхстопный хорей с женской клаузулой (шесть слогов, ударение на пятом, то есть на двенадцатом слоге стиха).
Так сохраняется не только схема 7+6, но и опорные ударения польского тринадцатисложника — на шестом и двенадцатом слогах, — только в русском они упорядочены по стопам. Внутри полустиший ударения многосложных слов допускаются лишь на сильных местах; односложные слова, по русской традиции, метрически свободны. Слоговой состав проверен машинно; ударная схема — вручную, построчно.
Эта форма для русского языка заметнее, чем силлабика для белорусского: русский стих здесь ощущается как сознательно организованный. Это осознанная цена за сохранение польской метрической фигуры.
Рифма
В обоих переводах сохранена парная рифмовка с женскими окончаниями. При доработке все отмеченные неточные пары были заменены точными; оставлены лишь немногие созвучия, допустимые в традиции (например, белорусские «многа — нічога», русские «колодца — бьётся», где совпадение полное в произношении).
Одна рифменная правка в русском тексте дала композиционный выигрыш: реплика Игнася «но ни гроша боле» зеркалит торговое «И ни гроша боле» Заблоцкого. Два «больше не дам» звучат по-разному — одно хищное, при цене, вынужденной бедностью, другое честное, при настоящей цене коня. Этот параллелизм соответствует польской паре «juz nic nie doloze» — «lecz nie wiecej».
Сквозные мотивы
Смысл гавэнды держится на предметах, а не на сентенциях, поэтому в обоих переводах в первую очередь сохранялись повторяющиеся вещи. Узда, с которой Мацей приходит и с которой уходит без коня, передана как «аброць» и «уздечка». Ночное расчёсывание Сивки отзывается в последнем стихе: белорусское «з рукою ля грывы» — «як вецер ля грывы», русское «руку погрузив в седины» — «ветер в сивой гриве». Следы копыт, вороны, цепь у колодца проходят через текст так же, как в оригинале.
Центральная игра слов кульминации сохранена в обоих языках: польскому «wazyl w dloni wezel, co wazyl tak malo» отвечают белорусское «і ў жмені важыў вузел, што важыў так мала» и русское «в горсти он взвесил узел, весивший так мало». В белорусском двойное значение «важыць» совпадает с польским полностью; в русском оно передано парой однокоренных глаголов.
В белорусском переводе линия Шымонихи замкнута в рамку глаголом «вязе»: утром она везёт яйца на ярмарку, вечером везёт их же обратно — «і яйкі — без грошай».
Лексические решения
Польский «litkup» передан словом «магарыч» в обоих переводах: это не калька, а родной для белорусской и русской традиции обряд обмывания сделки. Польский «chart» в русском тексте — «хорт», старое название борзой, сохраняющее местный колорит; в белорусском — «харт». Русские «прясло», «лава» (скамья), «аршин» и «локоть» как меры, белорусские «кужаль», «скарбонка», «рагожа» поддерживают предметную ткань ярмарки без нарочитой архаизации.
Благодарность «Bog zaplac» передана традиционными крестьянскими формулами: белорусским «Бог заплаці» и русским «Спаси Господь». Польское «jak ciele» в русском переводе — «Не зевай, раззява»; провиденциальное «jakby na mnie dane» — «лёсу падарунак» и «будто небесами».
Имена собственные переданы в формах, привычных для каждого языка: Szymonowa — «Шымоніха» и «Шимонова», Janek — «Янка» и «Янек», Siwek — «сіўка» и «Сивка». Топонимы Мир, Лида, Неман сохранены; Глуша, Лоша, Заречье, Волчин, Кузницы, Рудня — названия, обычные для этих земель.
Потери и замены: белорусский перевод
Шутка о том, что гнедая — «krew od sultana», заменена гиперболой барышника «у султана з ганку»: слово «кровь» потеряно, но сохранён комизм и связанная с ним шутка о поклонах («бо ў паклонах зранку»). Ноябрь в легенде («w listopada noce») обобщён до «бывае, начамі». Сравнение «jak ciele» снято вместе с репликой, перестроенной в «Хавай жа: злодзеяў тут многа». Гончар потерял кувшины («ганчар — заўжды з жартам»). Медлительность Мацея перед продажей («tylko dlugo zwlekal») передана как «толькі латаў дзіры». «Nieboszczyk dziadek» сохранён лишь частично. Польское «w slome pod powrozem» стало «ў салому з навозам». Насмешка «Za te koze?» передана как «За клячу гэту?»; «przykucnal w blocie» — как «прысеў за работу»; «wronom przy kaluzy» — как «варонам — для ладу». Польское «jary» передано как «жылісты»; из пары «dumny jeszcze, strojny» сохранено лишь «горда». Анафора «kto sprzedaje — wychwala, kto kupuje — sciska» заменена параллелизмом «прадавец усхваляе, а пакупнік — ціска».
Добавление: в шестой строфе седым назван и сам Мацей («пры лучыне, сівы»), тогда как в польском седой только конь. Это сознательная вставка: старый человек над старым конём.
Потери и замены: русский перевод
«Przykucnal w blocie» передано как «присел да кружит»; засценок Бобры не назван; «nieboszczyk dziadek» стал «дремучим» дедом — это тёплая, но иная краска. Польское «w slome pod powrozem» стало «в сено под обозом». В легенде фырканье коня («kon parska») заменено звоном цепи («звякает цепями»). В сцене с хортом добавлено «тихо», которого нет в оригинале. Слово «drazliwy» передано как «строптивый». У Бартоша потеряно «pol dnia»; у креста — эпитет «krzywy»; «kolana» Заблоцкого стали «ногами».
Вместе с тем русский перевод ближе к польским деталям в ряде мест, где белорусский от них отходит: сохранены ноябрь в легенде, «jak ciele» («Не зевай, раззява»), полная пара «dumny jeszcze, strojny» («гордо… ещё так строен») и «siwa grzywa» финала. Поход «na Moskwe» сохранён в обоих переводах.
Два перевода рядом
Белорусский перевод сильнее как самостоятельный текст: силлабика ложится на белорусскую речь естественно, и гавэнда звучит как написанная на этом языке. Русский перевод сильнее по близости к польским деталям, но его метрическая форма ощутимее. Это не недостаток одного из переводов, а следствие разной природы двух языков по отношению к польскому тринадцатисложнику.
Все три версии — польский оригинал, белорусский и русский переводы — считаются окончательными. Дальнейшая правка, по принятому критерию, свелась бы к обмену одного верного решения на другое.

Туапсе, 5 октября 2026