Авторецензия на стихотворение Ширли-мырли

Этот текст родился не из наблюдения со стороны, и потому начну с признания: есть строки, которые автор в полной мере понял лишь тогда, когда узнал в жизни тех, о ком они были написаны. Стихотворение не предсказывало реальность — оно её констатировало.

На первый взгляд, первый катрен — о геополитике: сокрушённые враги, вожди, оказавшиеся не богами, «погибель стран» и раны, внесённые в «мирные чертоги». Но ключ ко всему стихотворению лежит в третьей строфе, и она переворачивает масштаб: «Семья вселенной сродни». Малое повторяет большое с точностью до наоборот — не семья мала на фоне мира, а мир описан через семью, потому что именно там впервые встречаешься со всей таблицей мастей. Чертоги семьи лишь «скромнее» вселенских, и соответственно роли скромнее при аналогичных персонажах. Но в дисфункциональных семьях всё происходит наоборот — и в этом горькая ирония: в самом близком кругу, где всё должно быть проще и честнее, иерархия вывернута наизнанку.

Три фигуры третьего катрена — не декорация и не перечень. Бог — это основатель, тот, кто воздвиг дом и чьё имя держит род; его земная власть священна, потому что завоёвана трудом, а не присвоена. Лев — тот, кто эту святость защищает; не тирания, а долг. А шакалы — самые узнаваемые фигуры жанра: существа, которые играют в бога и рычат львом, питаясь родственной добротой, а в тени — глумятся, хихикая, и поливают грязью. Они паразитируют не на слабости — на доброте. Именно родственная доброта даёт им пищу и укрытие; чужого шакала узнают сразу, своего годами принимают за родственника.

Отсюда и сатирическое острие, и боевая интонация финала. «Свои шакалы, львы и боги» — это не смирение перед неистребимостью зла. Это опознавательный знак: раз в каждой семье есть шакалы, задача не примириться с этим, а научиться видеть. Лицемерие и низость не надо терпеть, оставаясь жертвой, и не надо пытаться перевоспитать — их надо сокрушить тем же жестом, каким сокрушены враги в первой строфе. Разорванная связь — не трагедия, а личная социальная гигиена.

Теперь о заглавии. «Ширли-мырли» намеренно снижено — и это главный формальный ход вещей. После «чертогов» и «погибели» — почти площадная скороговорка, обозначающая суету, пустую возню. Но в том и расчёт: именно так и выглядит предательство вблизи. Не как гром и погибель, а как мелкая возня, «ширли-мырли», которую удобно не замечать. Словарное снижение здесь — не комизм, а способ показать, как незаметно входит беда: сначала это смешно, потом это судьба. И «беспредел» в соседней строке звучит как приговор именно той снисходительности, которая позволяла возне разрастись. Вариативность «ширли-мырли» и «ширлей-мырлей» — сознательный ход: заглавие называет явление, внутритекстовая форма его передразнивает — как передразнивают и сами шакалы, изображая бога и рыча львом.

Звуковой рисунок поддерживает тему: шипящие «ширли», «ширлей» шипят, как змея под мирной листвой, — затаённая ссора получает свою фонетику.

Если же спросить, что автор вынес из этого опыта лично, ответ прозвучит проще любого разбора: строки про раны в мирных чертогах и про шакалов, годами живущих в доме, написаны тем, кто однажды выбирал между сохранением видимости и спасением сути — и выбрал второе. Это дорого стоит. Но род, в котором решили жить шакалы, заканчивается родом шакалов; род, в котором шакалов сокрушили, продолжается львом. Возможно, это и есть самый точный комментарий к последней строке.