ГСКБ. Надувательство

Рудольф работал ведущим конструктором и специализировался на опрыскивателях. В тот период в ГСКБ бредили «сверхлегкой техникой» — начиналась борьба за то, чтобы почва на хлопковых картах не уплотнялась тяжелыми машинами.

Ковалев вдохновенно проталкивал собственное изобретение — самоходку с надувными рукавами-штангами для внесения ядохимикатов. Чтобы идея не завязла в бюрократической рутине отдела, он с боем пробил у Генерального создание ВТК — временного творческого коллектива. Туда включили и меня, поскольку требовалось вести математическую модель и дисперсионный анализ разбрызгивания рабочей жидкости на листья хлопчатника.

Группа подобралась крошечная: пара «железячников»-конструкторов, пара испытателей и я. За такой авангард нам полагалась символическая надбавка к окладу, а пахать над проектом приходилось вечерами и в свободное от основной работы время. Свои вычисления я исправно гоняла на старенькой ЭВМ «Наири-2». У остальных задачи и ответственность были несравнимо серьезнее.

Ковалев в работе горел сам и нещадно выжигал окружающих, донимая непрерывными «улучшайзингами», ругался на планерках, убеждал, давил. Характер у него был не из легких — желчный, требовательный, склочный. Не знаю почему, но все звали его «Рудик». Это уменьшительное имя совершенно не вязалось с его властным поведением.

Как-то в обеденный перерыв мы играли в настольный теннис в фойе, и я случайно выиграла у него партию, о чем тут же пожалела. Его глаза-гвозди впились в меня с такой колючей злобой, что я, чувствуя себя бандерлогом перед питоном Каа, сбивчиво пролепетала:
— Рудольф Леонидович… может, сыграем еще?
И, хотя перерыв уже кончился, он молча взял ракетку и для убедительности под ноль обыграл меня два раза подряд. Наверное, только поэтому и не «удушил» прямо у теннисного стола.

На полигоне при первых пробах надувные рукава разворачивались через пень-колоду. Эластичный материал закручивало, не хватало давления. Мужики, вытирая руки ветошью, откровенно подтрунивали над конструкцией и между собой обзывали штанги «презервативами». Я долго терпела этот сленг, а потом — чтобы хоть как-то окультурить разговор на планерках — стала величать самоходку «надувательством».

Словечко моментально прилипло, даже Генеральный на совещаниях на полном серьезе спрашивал:
— Ну, что там у нас с «надувательством» Ковалева?

Рудик не обижался. Он был свято уверен, что из этого «надувательства» вырастет революционная сверхлегкая машина, и уже подставлял свое горделивое чело под будущие лавры.

ГСКБ, конечно же, славилось своими сплетнями — информбюро у нас работало исправно. Все знали, что с женой Рудольф находится в состоянии затяжного развода по ее инициативе. Ему даже пришлось съехать из квартиры обратно к матери. При этом он изо всех сил пытался сохранить то, что еще хоть как-то теплилось, но натыкался на жесткий отпор. В курилках шептались, что супруга просто не выдержала его тяжелого, деспотичного характера.

Рудольф еще глубже погружался в работу, и довольно скоро его детище, будто стрекоза с распростертыми надувными крыльями, уже летело сквозь мелкое облако распыляемой воды из местного колодца.

Но однажды Рудик резко переменился. С самого утра его коронные децибелы на планерке впервые не пробились сквозь стены зала заседаний. К вечеру он отправился в отдел кадров, взял три дня отпуска без содержания и куда-то исчез.

Вернулся вообще сам не свой. В его привычно колких, как стальные стружки, глазах появился мягкий, блуждающий свет, колючий голос плавился, словно сливочное масло на горячей сковородке. Мы в ВТК лишь переглядывались.

Ближе к полудню Рудик зашел ко мне за аналитическим отчетом по дисперсии.
Я не удержалась:
— Рудольф… Что с вами происходит? Вы сами на себя не похожи.
Он удивленно вскинул брови:
— Неужели так заметно?
Я скорчила довольную рожицу и кивнула. Рудольф с неожиданной мягкостью опустился на стул напротив моего стола.
— Понимаете, Лена… Мне недавно сказали, что в другом городе растет мой сын. Я не поверил. Поехал проверить — да-да, старый командировочный роман. Она тогда мне ничего не сказала… Вот теперь сижу и не понимаю: что это было? Или она просто хотела ребенка и технично использовала меня как биоматериал? Или, наоборот… так сильно любила, что решила родить и не ломать мне жизнь? В голове полный сумбур. Меня просто разрывает на части…

Он помолчал, взглянул на меня без привычного металлического апломба и тихо спросил:
— Как считаете… меня вообще можно полюбить? Таким, какой я есть?
Вопрос повис в воздухе. Я открыла рот, но ответить не успела — в кабинет, громыхая папками, вошла коллега из соседнего сектора. Разговор оборвался.

Всю следующую неделю Рудик бродил по территории сам не свой. А впереди маячили решающие Государственные испытания! При этом он снова взял отгулы и уехал.

Мужики-ВТКашники мне проговорились, что он всё рассказал и матери, и супруге, заявив, что согласен на развод и собирается официально признать сына. Однако жена, до этого выставлявшая его за дверь, вдруг вспомнила про «такая корова нужна самому» и резко пошла на попятный. Никакого развода! Более того — сама снарядилась в тот город, чтобы «разоблачить самозванку».

Прошло недели две. Рудик переступил порог моего кабинета почерневшим, с потухшим взглядом. Мы молча просмотрели цифры месячного отчета, он забрал сшитую папку и, видимо, чувствуя немой вопрос, остановился у двери и, не оборачиваясь, бросил словно в пустое пространство:
— Моя жизнь, Лена… превратилась в беспробудное надувательство.

Рано утром у меня дома раздался телефонный звонок. Голос в трубке сообщил: Рудик умер.
Это было подобно разрыву снаряда. Рудольф? Да ему было-то чуть за сорок! Спортивный, подтянутый, не пил, да и курящим я его не видела ни разу. И вдруг — просто взял и умер?

Когда я прибежала домой к Рудику, наша команда была уже в сборе. Мать билась в глухом, страшном плаче. Все стояли растерянные, раздавленные — ведь на следующей неделе были назначены приемочные испытания.

*


В ГСКБ потом долго ходили разговоры:
— Эх, сгорел на работе. Такую машину вытянул… и за пять минут до финала — молниеносный инфаркт.

И только мы — пятеро из его ВТК — знали правду.

Он умер не из-за давления в штангах и не из-за сроков сдачи объекта.
Наш Рудик умер от неподъемного надувательства любви.