Не

Свет выключен в квартирах, во дворах,
избитых грузными усталыми шагами,
я ж – отдаю свои шаги углам,
не знавшим о твоей земной печали,
и множу их, как множит, чтоб сберечь,
забытье явь на глиняные слепки, –
ты в голове, пока с усталых плеч
не соскользнет измотанное тело
под сонма лбов сухой испитый взор,
бродящий по размокшему бульвару.
Прохожие… меж нас такой разлом,
что вечность расстилается меж нами.
Мы не были с тобой – ни там, ни здесь,
ни тысячей лет раньше. Вещий миг,
не совершённый жест,
набор предположений, черновик
того, кем мог бы стать. Финал,
не требующий лавры; прочерк,
ноль.
Меня никто с тобой не сочетал,
мне не положена по праву боль,
но я ее присвоила себе,
как вор бесстыжий, зная наперед, –
за кражу эту в давящей толпе
меня никто под руку не возьмет.
Вся наша жизнь, мой милый душегуб,
есть, в лучшем случае, посредственная проза.
Листы… летят листы в помарках рук,
чьи пальцы лезвия до исступленья точат,
пока в пивной, прокуренной дотла,
до рвоты полной чуждых голосов
рыщу – и в каждом нахожу тебя,
не в тьму смотря – взирая темнотой,
с собой оставив тех, кто встал-ушел,
не оглянувшись, то есть только лишь
ничто, укутанное в пустоту,
из которой ты и состоишь.
И чем отчетливей – тем явственней конец;
тоска теперь не чувство – остов жизни,
театр теней, в котором больше мест
ни для кого. И даже для артистов.
Но если верить в то, что говорят,
как будто там – не крах и не забвенье,
я чувствую твой неподвижный взгляд,
направленный за грань иного зренья.
Приговоренный нежно любит палача
за будущий покой без дна и края,
за слом земли, раскол напополам,
зияющий обрыв в преддверьи рая,
за перекур в мольбе, за неспасенье,
за свой каленый выжженный рассвет.
Ты вездесущ, как сердца небиенье,
виновник плена на избыток лет, –
сверши ж свое! Реальность правит строго,
сжимаясь до размеров малых двух
естеств. Не дожидаясь Бога,
свой приговор произнеси мне вслух.
Но ты не явишься, хоть сесть к двери и ждать.
Тобой не будет осчастливлен полдень.
Вот вздор судьбы: не зная, – знать
стеченье вен, не вынесших жар крови,
и тонкость плеч, иссиние морщинки, –
тебя я заново сбираю по деталям,
изъеденным невстречей, неулыбкой,
и всеми -не, –
и рвет одним желаньем:
услышать выдох тощего курка
огнем, ведомым древним наважденьем:
пожертвовать ответ ребра
вопросу тела, ставшего мишенью.