Абрикосовое варенье

Мы жили в одной квартире — он и я. Нет, — я и он.

Квартира-то моя, хотя я на неё и не заработал. Досталась от бабушки. Бабушка была верующей, у неё и икона была. Та и сейчас в прихожей висит. Может, поэтому он ко мне и подселился. Через неё, наверное, и вошёл. Хотя я его не приглашал.

Квартира небольшая, двухкомнатная, с кухней, где вечно капал кран, и с соседом за стеной, который сверлил с утра до вечера. В раковине ждала посуда — не со вчерашнего дня, а с позавчерашнего. По углам лежали носки, все по одному. На подоконнике, рядом с блюдцем, — гвоздь, пустая бутылка из-под абрикосовой и устаревшая газета.

Он появился не сразу. Сначала был просто звук — кто-то ходил по коридору ночью, тихо, будто в тапках. Я думал — сосед. Но не мог это быть он: я слышал его храп даже за несущей стеной, вот как громко он храпит. А этот — ходит, и не за стеной, а здесь.

Я не испугался. Может, потому что устал. Может, потому что в тот вечер как раз вернулся с работы, где мне сказали, что «надо оптимизировать процессы», а я даже не спросил, что это значит. Просто кивнул.

Он сидел на моём диване. Диван старый, продавленный, с пружиной, которая впивалась в бок. Он сидел ровно посередине, словно проверял, выдержит ли.

— Здравствуй, — говорит.

— Здравствуйте.

— Можно на ты. Ты не удивляешься?

— А надо?

Он кивнул, будто это был правильный ответ.

Так мы и зажили.

А один раз он пропал. Аж на две недели. Я не спрашивал. Он сам сказал:

— В командировке.

— Куда ж это?

— Туда, где нужнее.

И замолчал. Больше не пропадал.

Он любил сидеть на кухне. Говорил, что здесь тепло. Хотя батарея еле грела, а окно продувало. Я как-то сказал: «Тепло? Тут градусов семнадцать». Он улыбнулся: «Тепло — это не про градусы».

Я больше не спрашивал про градусы.

Я ходил на работу, а он — никуда не ходил. Сидел на подоконнике, грыз орехи и глядел во двор. Скорлупу складывал в блюдце, с синими цветочками, и я ему сказал:

— Слушай, ну нельзя же так. Выброси ты эту скорлупу.

— Нельзя, — ответил он. — Я, кажется, всё это сам сотворил.

— Что «всё»?

— Всё вот это. — Он обвёл рукой комнату. — Двор. Окно. Тебя. Соседа с перфоратором тоже.

— И скорлупу?

— И скорлупу. Каждую. Ты думаешь, орехи кто придумал?

Я не нашёлся, что сказать. Скорлупа лежала в блюдце, как в колыбели.

Я уже привык, что он так говорит. Первое время спорил, потом перестал.

Абрикос — вот что его мучило. Об абрикосе он мог говорить часами.

— Понимаешь, — говорил он, — это была хорошая идея. Цветущий абрикос. Я тогда думал: сделаю людям что-нибудь красивое, пусть порадуются. А они?

— Что они?

— Варенье сварили. — Он смотрел на меня с такой тоской, что мне становилось не по себе. — И компот. С косточками. И наливку. Абрикосовую. Четыреста семьдесят девять рублей бутылка.

Он очень расстраивался. Даже орехи грызть переставал.

— Ну и что ж такого, — возражал я. — Варенье вкусное.

— Вкусное! — передразнивал он. — Я, понимаешь, целых шесть дней потратил! Первый день — свет. Второй — вода. Третий — зелень всякая, деревья, травы. Четвёртый — солнце, луна, звёзды, а ты думаешь, это просто? Пятый — рыбы, птицы, зверьё. Шестой — вы. И всё для чего? Для варенья?

— Так ведь слюнки текут. А потом, жрать-то мы всё равно должны. Иначе помрём. Так почему не варенье?

Он глянул на меня, как учитель на двоечника. А ведь я был прав.

На работе у меня были свои дела — отчёт, который надо было сдать к пятнице, и Аврора Артаваздовна из финансового отдела. Это женщина крупная, с усами и с таким голосом, будто она всю жизнь перекрикивала Кобзона в караоке. А на столе у неё стоял фикус, и фикус этот был единственный в отделе, кто её не боялся.

Я приходил домой усталый, а он сидел на подоконнике и спрашивал:

— Ну как там твоя Артаваздовна?

— Лютует. Показатели плохие.

— А у меня, знаешь, какие были показатели? — оживлялся он. — Свет — раз. Твердь — два. Светила — три. И всё с первого раза. Никаких тебе согласований, никаких комиссий.

— Так то ж у тебя, — говорил я. — А у нас финансовый отдел.

— Да, — соглашался он и вздыхал. — Люди — это вам не свет. С людьми сложнее. Я, когда вас создавал, думал — будет проще. А оказалось…

Он не договаривал. Просто смотрел в окно, на наш двор с кривыми качелями и заросшей клумбой.

Однажды вечером я сидел и правил свой отчёт — не то чтобы правил, а так, перекладывал бумаги. Он залез ко мне в тетрадку и нацарапал четыре строчки. Пушкин тут нашёлся, понимаешь.

— Ты зачем мой отчёт мараешь? — возмутился я. — Мне за это Аврора Артаваздовна голову оторвёт.

— Не оторвёт, — хмыкнул он. — Это хорошие стихи.

— Всё равно не пиши. У тебя почерк плохой.

— Это у меня-то? — фыркнул он и ушёл на кухню. Я слышал, как он там открыл кран и стал с ним вести разъяснительную работу.

— Ты, — говорит, — капаешь уже сколько лет. Я тебя создал, чтобы ты воду держал. А ты что делаешь?

Кран капал. Он вздыхал.

Я пошёл на кухню, поставил чайник.

— Слушай, а чего ты вообще ко мне переехал? У тебя что, своего угла нет?

Он помолчал, потом признался:

— Есть. Только там скучно.

— Как это — скучно?

— А вот так. — Он сел на табуретку и смотрел на свои пальцы, вечно в ореховой шелухе. — Я, когда вас создал, думал: будет с кем поговорить. Ну, обсудить там, как всё устроено, что получилось хорошо, что не очень. А вы…

— Что мы?

— Вы всё какой-то ерундой занимаетесь.

В этом я с ним был согласен. По крайней мере, в отношении себя.

— А знаешь, что самое обидное? — добавил он. — Я вот сижу здесь, у тебя, уже который день. И никто не замечает. Все думают — живёт человек, ну и живёт. А то, что с ним я живу, — это никому не интересно.

— Мне интересно, — сказал я.

— Тебе? — Он посмотрел с сомнением. — Тебе интересно, потому что деваться от меня некуда. Ты же не посмеешь меня прогнать. А ты бы ко мне переехал?

Я показал куда-то вверх:

— Туда? Наверное. Если пустят. Только потом.

— Ясненько, — буркнул он. — Всё на потом откладываете.

— А куда мне спешить, мне ещё жить да жить здесь. Дело молодое. Кстати, завтра Ленка в гости придёт. Она, наверное, ночевать тут останется. Так что спрячься тогда куда-нибудь и не высовывайся.

— Мне что, как Карлсону, завести пропеллер и улететь на крышу? — обиделся он.

— Зачем на крышу? — Я попытался его успокоить. — Можно и в шкафу пересидеть. Только не в спальне.

— А прибраться? — спросил он.

— Что, прямо к её приходу?

— Хотя бы носки. По углам-то.

— Не учи.

— Понял-понял, — отозвался он и добавил: — Не бойся, подглядывать не буду. Чего я там не видел.

— А ничего там ты и не видел, — перешёл я в наступление. — Ты вообще не по этой части.

— Это да, — грустно согласился он.

Было видно, что он даже сожалеет, что не по этой.

Чайник вскипел. Я заварил чай, и мы стали его пить — я и он, — сидя на кухне, где капал кран и за стеной сверлил сосед. Он пил вприкуску и обжигался, а потом дул на пальцы, будто они у него были чужие.

— А вот эти шесть дней, — говорю я. — Ну, когда ты всё создавал. Ты специально шесть? Или так получилось?

— Случайно, — сказал он. — Зато седьмой день — отдых. Это было моё лучшее решение, между прочим. Отдохнуть. Ты бы тоже отдохнул.

— Я в отпуске был в марте.

— В марте — это не отдых. В марте ещё холодно. Вот когда абрикос цветёт — это отдых.

— Знаешь что, — говорю я. — Давай завтра абрикосового варенья купим. К чаю.

Он смотрел на меня долго-долго.

— Варенья? — переспросил он.

— Варенья.

— Ну что ж, — сказал он. — Давай.

И в глазах у него мелькнула тоска — древняя, вселенская, но какая-то домашняя. По чаю. По варенью. По кому-то, с кем можно об этом помолчать. Хотя бы и с собственным творением, которое варит отчёт к пятнице и ничего не понимает в показателях.

Только вот что меня беспокоит. С некоторых пор я стал за ним замечать: путается. Может, возраст. Сколько ему лет — не скажет. Варенье, компот, наливку — всё, наверное, тоже придумал он. Просто забыл.

Сосед за стеной наконец перестал сверлить. Стало тихо. И в этой тишине мне вдруг показалось, что где-то там, за окном, на самом краю слышимости, звучит то самое Слово, с которого всё началось.

Может, и правда звучит. А может, это просто капал кран.

А стишок-то его я потом дописал. И вот что у нас получилось. На двоих:

---

Шесть дней потратил Бог толково,
чтоб мир зацвёл, как абрикос.
А перед этим было Слово,
которое и есть Христос.

И в этом сотворённом мире,
на перепутье бытия,
в давно неубранной квартире
жизнь коротаем — Бог и я…