Похмелье

Маша перестала смотреть на весы. Булки с корицей, черный шоколад плитками, пицца в два часа ночи — она пихала в себя еду не ради вкуса, а чтобы физически почувствовать тяжесть в желудке, которая хоть немного давила на грудь и не давала дышать тем ледяным воздухом одиночества. Уил наблюдал за этим с животным, первобытным интересом. — Ты стала... мягче, — говорил он, проводя руками по её округлившимся бедрам, пока она безучастно смотрела в стену. — В тебе появилось что-то от женщины Рубенса. Это очень... плодородно. Его холодная британская эстетика дала сбой. Худоба Маши его интриговала, а её нынешняя, тяжелая статуарность — возбуждала. Это была победа. Он сломал её сопротивление, просто подождав, пока её сломает жизнь.

В четверг, когда Антон в очередной раз не взял трубку, Уил вошел к ней в спальню. Маша не сопротивлялась. Ей было всё равно. Она просто закрыла глаза, представляя, что это чьи-то руки, просто тепло, просто тяжесть. Но когда всё закончилось, и Уил, довольный, откатился на свою сторону кровати, Маша почувствовала такую волну брезгливости, что её затошило. Она встала,  и пошла на кухню. — Собирай вещи, — сказала она в его затылок. — У тебя билет на утренний рейс. Я вызвала машину в аэропорт. — Что? — Уил опешил. — Из-за секса? — Ты улетаешь, — её голос был пуст. Вылет в девять.

У Антона всё было грязнее. Верочка не уходила. Она материализовалась в его квартире как плесень — незаметно, но вездесуще. Антон пил. Не красиво, со льдом, как в начале, а по-русски — водкой, из горла, пока не кончится. Случилось это в субботу. Он пришел домой, едва держась на ногах. Верочка кинулась снимать с него туфли. — Не трогай, — рявкнул он. — Антош, я просто... — она попыталась обнять его. Он вжал её в стену прямо в прихожей. Это не было актом любви. Это был акт агрессии, попытка выплеснуть яд. Он брал её, вдавливая лицом в обои, и всё, о чем он мог думать — это о родинке на левой лопатке Маши. Он сжимал бедра секретарши, но видел перед собой изгиб Машиной спины, когда она злится. Он рычал ей в ухо «Моя», но это имя принадлежало не Вере. Когда всё кончилось, он оттолкнул её, как использованную ветошь. Верочка сползла по стене,  но на её лице было торжество. Она получила то, за чем пришла. Она теперь официально была.

Антон пошел в душ. Он смотрел на свои руки и ненавидел их. Утром, в липком похмелье, он увидел её на кухне. Она жарила яичницу в его футболке, которая казалась на ней платьем. — Собирайся, — прохрипел он, потирая виски. — Я вызову тебе такси. — Антоша, мы же... — она попыталась сделать ту самую «кошечку», но вышло жалко. — Быстро. Вещи. Такси, — отрезал он. Он не мог на неё смотреть. Каждый раз, глядя на неё, он видел Машу.

Он проснулся в четыре часа дня. Комната провоняла перегаром и пустотой. Верочка исчезла. Антон встал. Подошел к зеркалу. На него смотрел седой, опухший мужик с черными кругами под глазами. Щетина превратилась в бороду. «Немец» во дворе стоял пыльный, забытый.

Ему нужно было знать, что она тоже падает. Что она не взлетела на этом лондонском самолете в свое гребаное счастье. Что она так же гниет в этой темноте.

Он взял телефон. Руки дрожали. Он открыл диалог с Машей. Последнее сообщение там было от неё: «Ключи у консьержа. Не приходи».

Он стер всё, что хотел написать сначала ( «Вернись», «Я всё прощу»). Пальцы сами набрали короткое, почти нейтральное:

А: Как дела?

Сообщение улетело. Антон смотрел на экран, ожидая, что она заблокирует его, пошлет или проигнорирует. Но через минуту — вечность — экран вспыхнул. Три точки. Она печатает.

М: Нормально.

Это «Нормально» ударило его сильнее, чем если бы она написала «Ненавижу». В этом слове было столько выжженной пустыни, столько мертвого штиля после бури, что Антону впервые за неделю захотелось разбить бутылку не об пол, а об собственную голову.

Он сел на пол прямо в коридоре. Они оба выкинули своих «любовников» за борт этим утром. И оба написали друг другу. Дно нащупано. Теперь нужно либо отталкиваться, либо захлебываться.