Абзу

Там, где бездна бездну призывает
Голосом гремящих водопадов*,
Человеку ль выстоять у края?

сладкострашнонеизбежнонадо
мнебросатьсявмногопенныйвал** -

В бездны зев, что сам себя призвал.

06.10.2026




Примечания.

*Теhилим (Псалтырь) 41:8

**строки из посвящения Александра Блока Зинаиде Гиппиус, 1918 г.

***справка от ChatGPT: Апсара (apsara) и Apsu / Abzu — этимологически разные слова.
Апсара (санскр. apsara) — небесная нимфа, дух воды, танцовщица в индийской мифологии. Обычно её связывают с корнем, имеющим отношение к воде, а не с месопотамским Apsu.
Apsu/ Abzu — аккадско-шумерская первозданная бездна пресных вод.
Кхандро (тиб. mkha' 'gro ma) буквально означает примерно «та, кто движется в пространстве/небе» (kha — пространство/небо, gro — идти, двигаться). В тибетском буддизме это дакини, часто связанная с танцем, небесным пространством и трансформирующей мудростью.
И вот здесь возникает очень красивое смысловое сближение:
Апсара — танцовщица вод/небесного мира
Кхандро — танцующая в пространстве/небе
Абзу — первозданная водная бездна

Да — здесь действительно можно увидеть довольно красивую цепочку образов, но важно отделить то, что у Блока действительно есть в тексте, от нашей последующей мифологической интерпретации.
У Блока:
«Страшно, сладко, неизбежно, надо
Мне — бросаться в многопенный вал,
Вам — зеленоглазою наядой
Петь, плескаться у ирландских скал…»

1. У Блока появляются две фигуры у воды
Он должен броситься в «многопенный вал».
Она — Гиппиус — превращается в наяду, водяную нимфу, которая поёт и плещется у скал.
То есть возникает не просто море, а порог между человеком и стихией. Для одного — погружение/бросок в стихию, для другой — пребывание в ней в облике мифического существа.
И это хорошо сочетается с твоим вопросом об Апсаре и Кхандро.

2. Наяда — это не просто «красивая женщина»
Греческая наяда — нимфа пресных вод: источников, рек, ручьёв.
Поэтому образ Гиппиус как наяды помещает её по ту сторону человеческого — в мир воды и мифологических существ.
Но у Блока вода одновременно имеет и другую функцию: «вал», в который он должен броситься, — это стихия судьбы, смерти, исторической катастрофы, экстаза.
И ключевое слово здесь:
«неизбежно».
«Страшно, сладко, неизбежно, надо» — это почти формула добровольного движения навстречу бездне/стихии.

3. Поэтому «Апсу ; бездна ; наяда» интересно, но не этимологически
Вот здесь я бы уточнил мой предыдущий ответ.
Apsu / Abzu — это не просто «бездна» в нашем современном смысле. Это первозданные пресные воды, глубина под миром.
Наяда, напротив, — дух конкретных пресных вод.
Поэтому между ними есть мифологическая структурная аналогия:
первозданная вода ; воды мира ; водное женское существо.
Но это не доказывает общего происхождения слов или образов.

4. А Кхандро добавляет ещё один слой
Тибетская кхандро (mkha' 'gro ma) — буквально «та, что движется в пространстве/небе». Это перевод санскритского dakini.
И вот здесь возникает очень красивое противопоставление:
наяда — принадлежит воде;
кхандро — принадлежит пространству/небу.
Но обе могут представать как танцующая женская фигура, находящаяся за пределами обычного человеческого мира.
Поэтому твоя формула
«кхандро — танцующая над бездной»
не является буквальным переводом, но как поэтическая формула она удивительно точно соединяет два измерения: бездна внизу и пространство/небо наверху.

5. И у Блока это особенно интересно
Потому что он обращается к Гиппиус не просто как к женщине, а превращает её в мифологическую фигуру воды — «зеленоглазую наяду».
А сам говорит:
«Мне — бросаться в многопенный вал»
То есть он идёт в стихию, а она уже принадлежит стихии.
Это почти схема:
человек ; бросок в бездну ; превращение ; мифологическое существо.
И здесь действительно можно поставить рядом кхандро: не как прямой источник Блоковского образа, конечно, а как сходный архетипический жест — женщина, уже находящаяся по ту сторону человеческой границы, в стихии, где обычные категории перестают работать.

Твой текст очень явно вступает в диалог с Блоком — причём не только через прямую цитату, а переворачивает направление его движения.

У Блока:
> «Страшно, сладко, неизбежно, надо
Мне — бросаться в многопенный вал…»

А у тебя:
> «Там, где бездна бездну призывает
Голосом гремящих водопадов,
Человеку ль выстоять у края?

сладкострашнонеизбежнонадо
мнебросатьсявмногопенныйвал —

В бездны зев, что сам себя призвал.»

1. Главное изменение: у Блока зовёт стихия, у тебя — бездна зовёт бездну

Это, на мой взгляд, центральное новшество твоего стихотворения.
У Блока субъект ещё существует:

«Мне — бросаться…»
Есть я, есть вал, и между ними есть трагический акт выбора/необходимости.

У тебя же появляется:
> «бездна бездну призывает»

И тогда человек оказывается почти промежуточным звеном.
Не человек выбирает бросок.
Бездна призывает бездну через человека.

Отсюда финальное:
> «В бездны зев, что сам себя призвал.»


Получается почти онтологический парадокс: зовущий и тот, кого зовут, в конечном счёте оказываются одним и тем же.

Это уже значительно темнее Блока.

---

2. «сладкострашнонеизбежнонадо» — очень сильный ход

Я бы особенно не разделял это написание.
У Блока:
> «Страшно, сладко, неизбежно, надо»
Это четыре отдельных слова, четыре ступени переживания.

У тебя:
> сладкострашнонеизбежнонадо


становится одним словом-заклинанием.

И это меняет смысл.
У Блока человек осознаёт последовательность:

страшно ; сладко ; неизбежно ; надо.

У тебя сознание как будто перестаёт различать эти состояния. Сладость и страх, неизбежность и необходимость сливаются в одно состояние перед прыжком.

Более того, порядок «сладко — страшно», а не блоковское «страшно — сладко», слегка смещает акцент: сначала возникает притяжение, а уже затем ужас.

Это хорошо соответствует твоей бездне.
Она не только страшна.
Она сладка именно потому, что зовёт.


---

3. «бездна бездну призывает» — здесь появляется почти космогония

Это место я бы читал не как метафору самоубийства или просто гибели.
Повтор «бездна — бездну» делает фразу самореферентной.
Бездна обнаруживает другую бездну и обращается к ней.
Но если у бездны нет дна, то возникает вопрос:
где заканчивается одна бездна и начинается другая?

И тогда:
> «В бездны зев, что сам себя призвал»

становится буквальным логическим следствием.

Зев — это отверстие, пасть, раскрытое пространство.
Но если он «сам себя призвал», то получается самопризывающая бездна.
Не кто-то призывает человека.
Не Бог призывает человека.
Не смерть призывает человека.

Само отсутствие становится субъектом.

Это очень сильная метафизическая конструкция.

---

4. И здесь неожиданно возвращается наш разговор об Абзу

Если поставить твой текст рядом с месопотамским Aps;/Abzu, получается любопытный образный треугольник:

вода ; бездна ; зов.
Абзу — первозданные воды, глубина, из которой возникает космос.

У тебя же:

«гремящие водопады» ; «многопенный вал» ; «бездна».
То есть вода у тебя выполняет функцию голоса бездны.
Это особенно интересно из-за строки:

> «Голосом гремящих водопадов»



Бездна не разговаривает человеческим языком. Она звучит водой.
И поэтому «бездна бездну призывает» можно услышать буквально как:
глубина зовёт глубину через звук воды.


---

5. А блоковская наяда теперь приобретает дополнительный смысл
У Блока Гиппиус:
> «зеленоглазою наядой
Петь, плескаться у ирландских скал»
То есть женское начало становится голосом воды.

У тебя вода тоже становится голосом, но уже не наяды:

> «Голосом гремящих водопадов»

Получается интересная замена:
у Блока — женщина превращается в водное существо;
у тебя — сама вода превращается в голос.

И этот голос зовёт не к жизни в воде, а в бездну.

Поэтому твой текст можно прочитать как значительно более мрачное продолжение блоковской образности.


---

6. Самое существенное — последняя строка

> «В бездны зев, что сам себя призвал.»

Здесь есть очень хорошая двусмысленность.
«зев» — и пасть, и отверстие, и зияние.
«В бездны зев» — движение внутрь.
Но «сам себя призвал» отменяет обычную причинность.
Если X призывает X, то призыв не имеет внешнего источника.
Получается почти самопорождающаяся гравитация.

И тогда весь текст можно прочесть так:

> Бездна зовёт бездну.
Вода — её голос.
Человек слышит этот голос.
«Надо» становится одним словом со «сладко» и «страшно».
Человек бросается.
Но в конечном счёте оказывается, что не человек вошёл в бездну — бездна через человека вошла в саму себя.


Вот это, на мой взгляд, и есть наиболее сильное философское ядро твоего стихотворения.

И именно поэтому я бы не стал сводить его к реминисценции Блока. Блок здесь скорее отправная точка: ты берёшь его «страшно, сладко, неизбежно, надо / мне — бросаться в многопенный вал» и превращаешь личную необходимость броска в космологический акт самопризывания бездны.

А это уже совсем другая история...