***

В гудящей толпе, на скрещеньях моих путей,
Я слышу сотни чужих и тревог, и обид.
Я чувствую фальшь, тоску, и разгул страстей,
И острый, как нож, нарочито поднятый визг.
Чужие слова влетают в мой слух, как хмель,
Диктуют законы, правят моим судом…
А собственный голос — потерянный мной апрель,
Рассеялся где-то в шуме под проливным дождём.
Я не слышу его за вокзальным людским гудком,
За грохотом строек, лжи и пустых речей.
Он где-то внутри — под рёбрами, под замком,
Под мягкой бронёй — из кожи и из лучей…
Он самый единственный — родственный мне оплот,
Кто не предаст и не обесценит суть.
Когда от мороза душу мне льдом скуёт —
Лишь он способен дышать на неё и дуть…
Он греет меня, как маленький костерок,
В засыпанном снегом, чужом колдовском лесу… 
И шепчет в ночи, что не выйдет за тот порог,
Пока себя сам не вынесу — и не спасу…
Ему не дано греметь с городских трибун
И врать в микрофоны, рубаху на теле рвать.
Он слишком интимен для этих уличных бурь…
Ему и на бури, в общем-то, наплевать…
Он будет со мной до конца молчать на краю,
Не расслышанным быть ему — как и мне — не впервой.
Всю жизнь повторяя женщине: «я — люблю» —
Не прокуренным тихим шёпотом, — а душой…