Сергей Поганкин. глава 18. Слёзы

Зима

Зима в тот год выдалась злая. Морозы ударили рано, ещё в ноябре, и держались крепко. Снег лежал высокий, сухой, скрипучий. Дым из труб стоял столбом — не разлетался, не таял. Птицы падали на лету. Люди сидели по домам, жались к печам.

Феврония слегла перед Рождеством.

Сначала подумали — простуда. Она вернулась с колодца, вся мокрая, — коромысло сорвалось, вода окатила. Пошутила: «Зато чистая». А ночью загорелась.

Сергей проснулся от того, что рядом было жарко. Не тепло — жарко. Он потрогал её лоб. Отдёрнул руку. Лоб был как печь. Она металась. Что-то говорила — не ему, кому-то другому. Кого-то звала. Просила. Плакала.

Он встал. Позвал прислужницу. Позвал Анну.

К утру Анна забрала детей.

Яким плакал. Он не хотел уходить. Цеплялся за мать, за отца, за дверь. Кричал: «Не пойду! Не пойду!» Сергей взял его на руки. Прижал к себе. Сказал тихо, в самое ухо:

— Иди. Мать поправится. Ты ей поможешь, если будешь слушаться. Иди.

Яким затих. Не понял, но почувствовал. Что-то в голосе отца было такое, отчего спорить стало нельзя. Анна взяла его за руку. Ивана — на руки. И увела. Сергей остался один. С ней.

Травницу позвали на второй день.

Её звали Марфа. Старая, сухая, с руками в бурых пятнах — от кореньев, от отваров, от времени. Она пришла с мешком, с горшками, с пучками сушёных трав. Принесла снадобья. Стала шептать над ними — тихо, быстро, неразборчиво. Заговоры. Слова, которых Сергей не знал и не хотел знать.

Она поила Февронию отварами. Клала компрессы. Окуривала травами. Шептала. Молилась — не по-церковному, по-своему.

Сергей смотрел. Молчал. Не мешал.

Но Февронии становилось хуже.

Хуже

Жар не спадал. Она уже не металась — лежала. Не говорила — дышала. Тяжело, хрипло, с паузами. Иногда паузы были такими долгими, что Сергей замирал. Смотрел на её грудь. Ждал. Вдох. Ещё вдох. Жива.

Он не спал. Не ел. Не выходил из горницы. Сидел рядом. На лавке. Или на полу — у её постели. Держал её руку. Рука была горячая. И сухая. Как будто жизнь уходила из неё — по капле, с каждым вздохом.

    Он не молился. Не умел. Не был страстным верующим. Ходил в церковь — как все. Ставил свечи — как все. Соблюдал посты — как все. Но не чувствовал Бога. Не говорил с Ним. Не просил.
    А тут — встал на колени.  Он не помнил, как это случилось. Просто — встал. Прямо у её постели. Прямо на холодный пол. Взял её руку — обеими руками. И замер.
    Слов не было. Он не знал, что сказать. Не знал, как сказать. Он вообще не умел говорить с Богом. Но он стоял на коленях. И держал её руку. И молчал.
   А потом — сказал. Не вслух. Внутри. Где-то там, где было больно и страшно.

«Господи. Если Ты есть. Если Ты слышишь. Я никогда не просил. Ни о чём. Никогда. А сейчас — прошу. Оставь её. Не забирай. Я всё сделаю. Я дам в монастырь. Я дам нищим. Я дам всё, что скажешь. Только оставь. Только не забирай. Она — всё. Без неё — ничего. Я не умею без неё. Не могу. Оставь. Прошу. Оставь.»

Он не знал, слышит ли Бог. Не знал, есть ли Бог. Не знал ничего. Но он просил. Как просил бы у человека. Как просил бы у отца. Как просил бы у кого угодно, кто мог бы помочь.

И — остался. На коленях. Всю ночь.

Ночь была долгая.

Свеча оплыла. Тени ходили по стенам. За окном выл ветер. Где-то далеко лаяли собаки. Феврония дышала — тяжело, с хрипом. Сергей держал её руку. Не отпускал. Не менял позы. Колени затекли. Спина болела. Но он не встал.

Он думал о ней. О том, как она месила тесто — быстро, ловко, будто танцевала. Как смотрела на него — тихо, внимательно. Как говорила: «Ты вернёшься?» Как ждала. Как верила. Как любила — без слов, без объятий, без нежностей. Просто — была. Рядом. Всегда.

Он думал: если она умрёт — я тоже умру. Не сразу. Потом. Постепенно. Потому что без неё не будет ничего. Дом — опустеет. Дети — вырастут без неё. Он — состарится один. И это будет хуже смерти.

Он думал: я не успел. Не сказал. Не сделал. Не поблагодарил. За всё. За Якима. За Ивана. За дом. За жизнь. Которую она ему дала — просто тем, что была.

Он думал: Господи, если Ты есть — услышь.

Под утро — петухи. Первый крик — далёкий, хриплый. Потом второй — ближе. Потом третий, четвёртый, пятый. Весь Псков просыпался под этот крик. Небо за окном серело. Ночь кончалась.

Сергей не слышал петухов. Он слышал её.

— Воды.

Тихо. Слабо. Едва различимо. Но — её голос. Не бред. Не стон. Голос. Живой. Её.

Сергей вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза открыты. Смотрят на него. В них — свет. Слабый, но свет. Живой.

Он не выдержал.

Что-то прорвалось внутри. Что-то, что он держал всю ночь. Всю жизнь. Всегда. Он зарыдал. Громко, страшно, некрасиво. Слёзы текли по лицу, по бороде, капали на её руку. Он не вытирал. Не мог. Не хотел.

И — закричал. На весь дом. На весь Псков. На весь мир.

— ВОДЫ!!!

Прислужница вбежала. Перепуганная, сонная. Увидела его — на коленях, в слезах, с криком. Испугалась. Потом поняла. Побежала за водой.

А Сергей держал её руку. И плакал. И смеялся. Одновременно. Как ребёнок. Как муж. Как человек, который только что вернулся с того света.

Феврония смотрела на него. Слабо. Но — смотрела. И — улыбнулась. Уголками губ. Как всегда. Как только ему.

Она ещё не знала, что он молился. Что он обещал. Что он не спал всю ночь. Что он кричал на весь дом. Она знала одно: он рядом. И этого было достаточно.

Воду  принесли. Феврония выпила — немного. Потом закрыла глаза. И — уснула. Не забылась. Не провалилась. Просто уснула. Спокойно. Ровно. Как ребёнок.

Сергей смотрел на неё. Долго. Не отходил. Не отпускал руку. За окном светало. Петухи замолкали. Псков просыпался. Обычный день. Обычная жизнь.

Но для него — новый. Другой. Подаренный.

Он знал: теперь всё будет иначе. Он выполнит обещание. Даст в монастырь. Поможет нищим. Сделает всё, что сказал. Потому что она — жива. Потому что Бог — услышал. Потому что чудо — случилось.

Он не стал набожным. Не начал ходить в церковь каждый день. Не читал молитв. Но что-то в нём сдвинулось. Что-то, что было твёрдым — стало мягче. Что-то, что было закрытым — открылось.

Он посмотрел на неё. Сказал — тихо, одними губами:

— Спасибо.

Она спала. Не слышала. Но он знал: она поймёт. Когда проснётся. Потому что она всегда понимала.


Историческая справка: В XVII веке болезни лечили травами и заговорами. Травницы (знахарки) пользовались уважением и страхом: их боялись как колдуний, но обращались к ним, когда официальная медицина (цирюльники, лекари) не помогала. Болезни часто называли «огневицей», «лихорадкой», «горячкой». Молитва и обеты («если поправится — дам в монастырь») были обычной практикой в купеческой среде. Сергей Поганкин, судя по всему, не был глубоко верующим, но в момент смертельной опасности для жены обратился к Богу — как к последней надежде. Его крик «ВОДЫ!!!» — это не просто просьба, а прорыв всех чувств, которые он держал в себе. В купеческой среде мужчина не должен был плакать. Но здесь он не выдержал — и это многого стоит!