В поисках Я

Один голос в нескольких временах

Пролог. На обороте

На обороте снимка —
«Саша. Пять».

Чужой рукой
написано, кто я.

На лицевой —
коленки, пыль, рубашка,
расстёгнутая криво у плеча.
И мальчик щурится.
Ему мешает солнце.

Меня ещё
ничто не выдаёт.

Ни складка между бровями,
ни голос,
ни осторожность,
с которой я теперь
беру хрупкое.

Я подношу фотографию к свету.

Он становится прозрачным —
тот мальчик.

За ним проступает
моя ладонь.

I. На зов

Сначала имя было
способом вернуть меня домой.

Оно летело через огород,
цеплялось за сухую кукурузу,
надламывалось возле поворота:

— Са-ша!

Я слышал.
Но ещё не отзывался.

Мне было некогда:
в канаве плыл корабль,
а палкой можно было сделать море
достаточно глубоким
для него.

Ещё один толчок.
Ещё немного.

— Саша!

И я бежал.

Не потому, что знал,
кого так звали.

Я знал,
кто звал.

За дверью пахло жареным.
На табурете
лежали чистые штаны.

Мать убирала волосы со лба
тыльною стороной запястья.

— Ну где тебя носило?

Я хотел сказать:
в море.

Но мне уже
вытирали лицо.

II. Под кожей

Я стал искать того,
кому принадлежит моё дыхание.

Сказал ему:
остановись.

И на мгновенье
комната затихла.

Потом во мне
отозвалось такое
упрямое, безымянное «жить»,
что я открыл рот
и вдохнул.

Воздух вошёл
без разрешения.

Я положил ладонь на грудь.

Там кто-то —
нет, не кто-то,
там что-то
продолжало свою работу,
не зная моего имени.

Я говорил ему:
потише.

И вдруг испугался,
что оно
послушается.

Ладонь осталась
на груди.

Уже не приказывала.

Слушала.

III. До слова

Земля остывала.
Полынь отдавала тепло.

На улице, возле стены,
мне стелили постель.
Железо подушки не знало —
скрипело у самого уха.

Я ложился лицом
в огромную тёмную воду.

Звёзды дрожали
и не тонули.

Мне было пять.

Я ещё не знал слова «Бог»
и никого
не искал наверху.

Прикладывал палец к звезде.
Убирал —
она оставалась.

Я пробовал сразу
закрыть две.

Потом засыпал.

Через десять лет
мне дадут ещё одно слово.

Я подниму глаза
к тому же небу,
но стану ждать
другого ответа.

Звёзды не сдвинутся.

Я сдвинусь.

И много позже,
вспоминая мальчика,
захочу спросить у него
о самом главном.

Но он не знает
моего вопроса.

У него сейчас
открыт весь рот
от высоты.

IV. На стороне фотографа

Я помню, как бегу к воде.

Сначала — пятки,
поднимающие пыль.
Потом — рубашка,
вздувшаяся парусом.

Странно:

я вижу себя
со спины.

С той стороны,
где меня не было.

Кто подарил мне
этот взгляд?

Может быть, мать
смотрела вслед.

Может, я столько раз
разглядывал снимок,
что поселился
по обе стороны объектива.

Я помню плеск.

Но плеск —
ещё не доказательство.

Я помню счастье.

И не могу спросить у мальчика,
не было ли у него
в тот день
чего-нибудь важнее:

занозы,
обиды,
страха, что не позовут играть.

Моей тоске
так хочется
его счастливого детства.

Я отвожу глаза.

Пусть будет
то, что было.

Даже без меня,
помнящего.

V. Свидетель

Тогда я стал искать того,
кто смотрит.

Закрыл глаза —
и всё равно
остался чей-то взгляд.

За каждой мыслью
отступал на шаг.

Вот я боюсь.
Вот я заметил страх.
Вот я заметил,
как заметил.

Ещё один шаг.

Ещё.

Я строил за собой
пустые комнаты
и в каждой
оставлял наблюдателя.

Последний
ждал следующего.

А в настоящей комнате
темнело.

Квадрат окна
сдвигался по стене.

Я встал,
задел коленом угол стула,
сказал короткое,
совсем не философское слово.

И долго
растирал ушиб.

Искать того,
кому сейчас больно,
на время
перестал.

VI. Два

Я представил:
можно повторить меня.

Не только голос —
всё.

Тот кислый лист,
который я жевал у огорода.
Затылок сына
в первый день его жизни.
Слова, которых
не простил себе.

Пусть всё достанется
другому.

Он проснётся
и назовёт меня
собой.

Я не скажу ему:
ты лжёшь.

Он помнит то же небо.
Ту же мать.
Он так же не сумеет объяснить,
почему от песни
перехватывает горло.

И вот
дверь открывается.

Входит человек,
которого мы любим.

Мы оба
делаем шаг.

Он кого-нибудь
обнимет первым.

А у второго
останутся
раскрытые руки.

Я не знаю,
кто из нас настоящий.

Но мне уже
жалко обоих.

VII. По другую сторону боли

Ты говоришь:

— Побудь со мной.

Я остаюсь.

В твоей руке
вода дрожит у края чашки.
Я забираю чашку,
ставлю на стол.

Вода
успокаивается.

Ты —
нет.

Я знаю столько слов,
которые должны бы помогать.

Они стоят
у самой кромки рта.

Ты говоришь:

— Только не объясняй.

И я молчу.

Мне не войти
туда, где тебе больно.
Не отыскать в себе
ту самую точку.

Я кладу ладонь
поверх твоей.

Моя ладонь
не заболела.

Но я её
не отнимаю.

VIII. Папа

Когда сын говорит мне «папа»,
я иногда
слышу не себя.

Я слышу собственный
далёкий детский голос.

Оглядываюсь внутренне:
сейчас придёт
кто-то большой,
кто знает, что случилось
и как это исправить.

Но в комнате
из взрослых —
только я.

Сын ждёт.

И я отвечаю.

Не всё умея.
Не всё понимая.
Не перестав
бояться темноты
в её иных названиях.

Потом он вырастает.

Стоит у двери,
ища ключи в кармане.

Я спрашиваю:

— Всё взял?

Он говорит:

— Всё.

И я ещё хочу
проверить,
хватит ли ему
на жизнь
того, что я сумел передать.

Но он целует меня
и уходит.

Ключ поворачивается
с другой стороны.

IX. То, чего ещё не было

Я написал человеку
жестокое письмо.

Все доводы
стояли по местам.

Ни одной ошибки.
Ни одного
несправедливого факта.

Я перечитал.

Потом представил,
как он откроет сообщение,
наденет очки,
которых раньше не носил.

Как станет читать
чуть дальше от лица.

Я стёр
первую строку.

За ней —
вторую.

Моя правота
уменьшалась
без всякого ущерба истине.

Осталось:

«Давай поговорим».

Я нажал
отправить.

И не узнал себя
в том,
кто минуту назад
так хорошо
всё доказал.

X. Источник

У родника я зачерпнул воды.

Она была холодной
до запястья.

На дне лежали камешки.
Под ними
шевелился светлый песок.

Я захотел увидеть,
где начинается вода.

Убрал один камень.
Другой.

Вода мутнела.

Я копнул глубже —
и перестал видеть
собственные пальцы.

Сел на траву.

Ждал.

Из-под ладоней,
из-под взбаламученной земли
она всё прибывала.

Мимо меня
шла к корням,
к низине,
к чужому огороду.

Я ничего
не доказал себе.

Напился.

И положил
камни
обратно.

XI. Недостаточно

Я перебрал
свои определения.

Сын.
Отец.
Мужчина.
Имя.
Тело.

Тот, кто помнит.

Тот, кого помнят
совсем иначе.

Тот, кто сказал.

Тот, кто потом
вернулся
попросить прощения.

Каждое слово
попадало точно.

Ни одно
не попадало целиком.

Я мог бы выстроить из них
длиннейшее предложение
и поставить
в конце
себя.

Но за окном
начался дождь.

На верёвке
осталась рубашка.

Я вышел снять её —
и долго возился
с тугой прищепкой.

Дождь шёл
по волосам,
по шее,
за ворот.

Я прижимал
сухую ткань
к животу.

Эпилог. Место рядом

Под вечер я опять
достал фотографию.

«Саша. Пять».

Мальчик всё так же
щурился от солнца.

Я не стал искать
в его лице
свои черты.

Не стал просить,
чтоб он меня узнал.

Он слишком мал.
Ему ещё
так много не известно.

Как и мне.

Потом я вспомнил ночь.

Кровать у стены.
Полынь.
Одеяло,
сбитое к ногам.

Мне захотелось
встать у изголовья
и сказать:

не бойся.

Но он
не боялся.

Он смотрел на звёзды.

Это я
стоял через десятилетия
и не знал,
как дальше.

Во сне
он чуть подвинулся.

Я лёг с краю,
осторожно,
чтобы не скрипнула кровать.

И впервые за весь этот поиск
не стал
его будить.