Поэт и дева

Золотые побрякушки на муаровых бантах,
Снисходительность усмешки на классических устах,
Плеч точеных откровенье, ненавязчивый лорнет,
С грозным кукишем в кармане комплексующий поэт.
Он стоит угрюм и мрачен, отстранившись от всего.
Под суровым впечатленьем злого эго своего.
Он не ведает сомненья – все здесь скопом подлецы.
Все достойны лишь презренья - и матроны, и юнцы.
Наливаясь гневной желчью, он готовился с утра
Их прихлопнуть эпиграммой как газеткой комара.
Про себя рифмует строчки, хмурит брови и бурчит.
Корчит рожи, крутит дули, каблуком об пол стучит.
Только рифма не находит в строчке места своего.
Лишь на ум идет "Европа" – ну и больше ничего.

Но вот вдруг изящна дева, вся воздушна и легка,
Предстает перед поэтом и смеется: "Ха-ха-ха!".
Смотрит томно, дышит страстно, перси шустры в декольте.
Приседает в реверансе, ловко крутит фуэте.
А потом зовет поэта непременно танцевать,
Веселиться и лукавить и отменно флиртовать.
Наш поэт в тот миг растаял, стал добряк и озорник,
Деву за бока облапил, к мягким прелестям приник.
И пошли они кружиться как изрядные волчки,
Отчебучивать коленца и наяривать прыжки,
И прихлопы, и притопы. И другие антраша.
Зашептал поэт на ушко, лихорадочно дыша:
"Поспешим же за портьеру, там тебе я покажу
Свой талантище изрядный, лобызну и укушу!".
Ну а дева хохотала, говорила: "Мой пиит!
Что Вы, что Вы! Разве можно? Мне мамаша не велит!".
А потом вдруг упорхнула. Только миг, и след простыл.
Наш поэт разгоряченный испытал любовный пыл.
Затаившись за колонной, избегая суеты,
Бормотал он что-то вроде: "Гений чистой красоты…
Мимолетное виденье... Ах, чертовка, хороша!…
Ты вернись ко мне скорее!… Где же ты, моя душа?".

Он теперь витает в грезах, в томной неге состоит.
Оды страстные слагает, рвет бумагу и не спит.
И сей час он просто душка, всамоделишный пиит.
"Выпьем пуншу! Где же кружка?!" – старой няне говорит.
В свете нынче он любезен, весельчак и балагур!…

Вот что делает с поэтом вдруг подкравшийся l'amour.