Прижизненное признание таланта

Это эссе включает личные размышления в рамках моей темы «Прижизненное признание поэта. Это возможно?» на форуме сайта «Изба-Читальня», которая при равном количестве «согласных» и «несогласных» оказалась в Закрытом разделе форума.

Из преамбулы темы :

А что если бы в наши дни жили и творили Лермонтов, Есенин, Пастернак, Мандельштам, Цветаева, Гумилёв, Ахматова, иже с ними, их уровня поэты, могло бы состояться их прижизненное признание? Могло ли быть проявлено к ним нынешней читательской аудиторией любителей поэзии — внимание, чуткость, элементарное уважение к себестоимости их усилий? Скажем, критики, редакторы окололитературных сайтов выставили бы в анонсы на главных страницах их произведения, вообще, заметили бы разницу между массовым потоком стишков и их работами, те кому положено и сколько-нибудь широкие круги населения? Или пропали бы они потихонечку пропадом, в забвении, в назидательных рекомендациях «быть проще», «быть как все»?

Я, например, на своей шкуре почти двадцать лет премило убеждаюсь, что чем лучше пишешь, чем глубже и выше служишь Языку, Искусству при свете совести, тем менее благодарна тебе за это читательская аудитория, особенно самопишущая, не желающая знать разницы между «хорошим стишком» и поэзией, между хорошим и лучшим в Слове, ожидающая, что ей поэты всё должны подавать в виде словесного фарша, почти готового полуфабриката, чтобы у неё оставалось приятное чувство разбирающего в поэзии любителя, уже всё знающего, обо всём имеющего суждения и лениво, как у Пушкина, бросающего в пространство : «А мы послушаем тебя!».

Только что написал стихотворение об этом, называется :

ВЗМАХ О ПОМОЩИ

Мой каждый божий день :
взаймы живой, взят в долг – под кровь в расписке, под залог –
Распахнутых в распятье рук… Мой взгляд – в атаке, вдруг, залёг

И не поднимется никак,
Чтоб во весь рост осесть в овраг,

И там валяться в небо, мне бы, хотелось, взглядом истекая,
Устало алым, утонувшим в высоте…

Мишель!
Мишень…

Да, снам, средь дней живущим,
жизнь такая –

С руками нараспашку на кресте –

Оконной рамы в лунной ночи с мезонином.
Пусть створки – в хор сирени – жизнь вручную распахнут :
Взмахнуть, под занавес мечты, Заречной Ниной,
Иль Маргаритой выпасть, что-то около минут…

В рассрочку гибель.
Вся – с народом по соседству.

Народ, безмолвствуя, похабно ждёт конца,
Чтобы посмертному дать повод раболепству,
Принять в объятия, умолкшего с лица,

Посланца Неба, –
с чувством выколоты очи! –

Все приложили руки – все в крови
Так перепачкались, так ненароком – страшно тихо,
стыдно очень..

За вас за всех…
прочти и разорви –

Мой окровавленный упрёк, беги, пожалуйста,
к ещё почти живому,

Кто вечно рядом с твоим туловищем мысли – кто не ждёт
Уже – руки твоей, чью душу окунают люди звери в тот же омут,
В котором кровью захлебнулся, небо вымолвивший рот, –

К ещё живому Лермонтову, ниц глотающему дождик с кровью,
Средь мокрой тени от скалы Перкальской, ну, успей, хоть раз, беги,
Со всей своей, слезливо ублажающей гробы в цветах, любовью;
Со всем, что прямо на твоих глазах с размаха выбьют сапоги –

Из глаз Серёжи! – Присобаченная к трубам Англетера длится
Казнь, по сей день – теперь и я всем сердцем знаю, что от правды жизни бронь
Толпе любителей дана, в упор не сведущим того, как в лица
Первоапостольных в гонениях стихов – швыряют ночь!

Не смей, не тронь! –

Огарок правды, не гаси в руке, несущей встречь потере,
Свет побледневшего, как совесть у стишка,

Немого пламени!

Расселись, как в партере,
И наблюдают голос, ждут исподтишка,

Внимают исподлобья, понемногу,
Здесь каждый вносит в гибель свой пятак.
И уже с неба – опоздавшую подмогу –
Благодарю.. Весь, в рост упавший, пыл атак :
В траве шевелится, хрипит вперёд, стеная,
Привет вам шлёт, блуждающей в дыму
Рукой, и Слова опрометь мертва степная,
На всём скаку лежит…

Я подниму –

высокий облик Слова,
будто птицу,

На самый край Небес, слезами отомщу
За всех посмертных наших! Я сумею поплатиться
За милость к каждому, прильнув дождём к плащу,

С улыбкой встречу – бьющих медленно и сходу!
В объятьях солнечного утра тает ночь.
И, вы когда-нибудь, вы, просто, взявши моду,

Рукою, в даль взмахнув,
сподобитесь помочь…

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126092504590

———————————————————————

Все мною перечисленные великие поэты и равные им по уровню, поэты Серебряного века не имели широкого прижизненного признания, если под «широким признанием» понимать широкие массы народа. При этом, «узкий круг», то есть круг любителей поэзии, включая, конечно, литературных критиков, редакторов литературных журналов, смогли в обозримые сроки разглядеть их талант, появились рецензии, их творчество стало предметом обсуждений в творческой среде всех видов Искусства, живой интерес шёл со стороны студенчества, гимназической молодёжи. То есть «узкий круг любителей и ещё более узкий круг затоков и ценителей» всё-таки имел в себе традиции опознавания лучшего в море посредственного и мусорного, и помимо этого, вполне сложившийся достаточно высокий уровень представления о поэзии, об искусстве словесности в целом.

Казалось бы, мы, сегодняшние, обладающие всеми возможностями прочитать и постигнуть лучшие образцы поэзии прошлого, мы, умудрённые жизненным опытом, начитанные, знающие почти досконально тяжелейшие судьбы поэтов и писателей тревожных лет России, мы все, имеющие свободный доступ к многочисленным исследованиями творчества, мы должны, по идее, априори разбираться в поэзии, испытывать, если и не священный трепет перед талантом, то хотя бы элементарное уважение, зная уникальность этого явления, однако, вместо этого, чувствуется какое-то пренебрежение, типа, «подумаешь, таланты», все, мол, талантливы по своему, «каждый суслик — агроном!», и т.п. веяния доминируют в литературной и окололитературной среде наших дней.

Поэты средней руки, то есть те, кто пишут, максимум, хорошие стишки, или просто ладно, складно создают, время от времени, по сути одни и те же «одноактовые , одноразовые» строчки, ублажают потребности большинства современников «по быстрому понимать текст», и как будто боятся признаться себе самим в том, что есть более высокий уровень Слова и восприятия. Многие из них, преисполненные нежелания различать лучшее и хорошее, скатываются на графоманство, масштабируют свои творческие потуги, не понимая что именно средний уровень стихосложения является крайне губительным для Искусства поэзии. Это как маргарин, съедобен, но вреден для здоровья!)

Некоторые из неуёмных, из кожи вон лезут, распространяя свою творческую продукцию, под эгидой якобы так нужного людям разнообразия.

Разнообразие — это хорошо.
Но только не разнообразие ничтожного, обыкновенного, прозаического в основе своей.
В результате допуска разнообразия, новые волны потенциальных любителей поэзии, сталкиваются, буквально на каждом шагу, именно с «маргарином», и начинают принимать именно его за «масло» поэзии.

То есть вопрос прижизненного признания таланта — это даже не вопрос о том возможно оно или нет, это вопрос о том принимать ли за факт само существования лучшего над всем разнообразно хорошим или вполне пригодным для употребления на досуге? И это вопрос понимания, что только лучшее делает людей лучше, в смысле. создаёт из добреньких, обывателей, плывущих по течению жизни, от детсада до детсада на пенсии, настоящих капитанов или путешественников большого жизненного плавания, способных к выходу лицом к лицу навстречу шторму противостояния жизни человеческой и души человека!

Мы можем ссылаться на то, что прижизненно все таланты были более-менее забыты, во все времена, но мы так же можем или даже обязаны поднять планку требований к себе, к своей современности, потому что ей-то уже, до капли крови, известны цена или себестоимость того, чем она, в части касаемой, восхищается. И в этом смысле, груз на совести, при равном с прошлым весе, намного тяжелее, грех больше, а ответственность выше именно у тех, кто всё знает, а ведёт себя по отношению к талантам ещё хуже, чем люди прежнего времени.

Как быстро появляются любезные некрологи, как медленно отсутствует уважение и распознавание живых!

Всплеск признательности и значимости поэзии в начале и шестидесятых годах, всплеск, которому не помешали ни цензура, ни тоталитаризм, вероятно, объясним вошедшим в пору поколением, впервые обернувшимся не на партсобрания, а на человека, рядом с собой, на его чувства и радости, но этот всплеск быстро закончился и ныне мы в таком упадке, что страшно вымолвить…

—————————-

Действительно, что включает в себя «признание»?

Если, например, разделить аудиторию любителей поэзии на такие группы :

1 группа Графоманы :
это те, которые не просто пишут стихи, а сознательно не знают о своей посредственности, усердно распространяют свои вирши где только возможно, имеют смутные представления о поэзии как таковой и ограниченное восприятие поэтичности. (Примерно, 35-40% от общего количества любителей)

2 группа Просто пишущие стихи :
это те, кто пишет без амбиций, по большей части с юмором относится к собственной писанине, не в каждом случае, но большинстве случаев может отличить, хотя бы в сравнении с образцами поэзии прошлого, стишок от поэзии. (Примерно 20-25 % от общего количества любителей)

3 группа Не пишущие стихи , но читающие поэзию (прошлых лет и современную) более менее регулярно, чувствующие разницу, по крайней мере, между шедевром и словесной подёнщиной. (Примерно 10% от общего числа любителей)

4 группа Не пишущие стихи и не читающие поэзию регулярно, либо эпизодически, либо совсем нет. (Примерно 70-75% от общего количества взрослого населения страны)

———————————————-

Признание поэту важно, прежде всего, в среде любителей поэзии, а именно среди представителей 2-ой и 3-тьей групп. Они основа читательской аудитории поэзии, её надежда и опора. (Это суммарно, примерно 25-30 процентов от общего количества любителей поэзии) Эти группы так или иначе на каком-то этапе жизни бросят баловаться стишками, замещая баловство возрастающим интересом к поэзии как таковой)

Что касается возраста : тщетно поэзии и поэтам искать признание — у тех, кто слишком молод и тех, кто слишком стар) Ещё не готовы, уже не готовы воспринять поэзию.

Бесполезно, в плане признания рассчитывать на современных критиков, редакторов и так называемых деятелей от литературы. Это «пятая колонна», во многих случаях сами пописывают стишки, «увековечивают» собственные персоны больше гораздо, чем помогают поэтам-талантам.

—————————————————-

Итак, в моём личном понимании, признание как нечто заметное в творческой биографии поэта, это, например, когда на любом окололитературном сайте, там где публикуется талантливый поэт, несмотря на отстой редакторского состава, несмотря на засилье, активных как блохи в шерсти, графоманов и несмотря на ставку Администраций на пестование всех со стишками, без разбора, лишь бы деньги несли за анонсы, так вот, если несмотря на всё это поэта знают и избирают в круг чтения примерно каждый третий-четвёртый участник сайта досуга, это можно считать признаком или успехом признания.

Если стихи поэта выходят в лонг листы конкурсов со стишками, если стихи поэта хвалят, да ещё довольно частно, те же люди, которые хвалят графоманов, значит, это не талантливый поэт, не талантливое творчество. Талант пишет поэзию. Поэзия не вписывается ни в какие рамки и представления людей досуга. Это аксиома, своего рода. Талантливое всегда встречает скрытое и явное сопротивление, как графоманов, так и редакторов и скорее отсутствует среди потока, чем присутствует в нём. Поток любит своё и бдит, чтобы чужаков (поэтов и поэзии) не жаловали, терпели до поры до времени, но всё-таки постепенно сживали со свету. Таков закон порядочных людей со стишками.

Итак, признание, в его заметном объёме, это когда начинает работать так называемый народный телефон, когда, безо всяких усилий по продвижению со стороны поэта, его стихи передают, что называется, от сердца к сердцу, из уст в уста, при том, что поэт не участвует в конкурсах, не оплачивает себя в сборниках стишков, никак не рекламирует своё творчество.

Важно помнить, что талант всегда один, его предадут, в какой-то момент, вольно или невольно — практически ВСЕ, все те, кто себя уважает, поэзию любит, цветы на могилки поэтов носит и некрологи пишет, как только, так сразу.

То есть признание — в реальности — это когда из каждой тысячи, которым стихи нравятся, найдутся один или два человека, которые встанут на защиту поэта в трудную минуту его неравного противостояния графоманам всех мастей и оттенков. Это спасение или отсрочка гибели таланта от рук, казалось бы, добросовестных участников любви к поэзии.

Однако, важно не признание как таковое, повторюсь, но переход хотя бы малой части общества от уровня стишков к уровню произведений искусства словесности. Особенно трудно людям перейти от комфортных, понятных, занятных хороших стишков к самой поэзии, которая, с одной стороны, совершенно не является укороченной версией прозы, с другой стороны, совершенно не является высшей степенью стишков, но представляет собой что-то настолько ненужное для жизни человеческой от роддома до кладбища, что трудно вообразить аналогию этой «неземной гостье из будущего»!

Признание поэзии и поэта = это признание кем-то потрясающего и несоизмеримого отличия поэзии от хороших и плохих стишков.

———————————-

В данной теме речь идёт о признании не абы кабы кого, а именно талантов, лучших из лучших каждого времени. Именно ЭТО признание, будучи прижизненным, могло бы сократить количество обывателей от литературы, и увеличить число граждан «Республики Поэзия», что, впрочем, не самоцель, а лишь средство для побега души человека из концлагеря нашего «лучшего из миров». То есть признание таланта это признание самой поэзии, что, в свою очередь, означает автоматический отказ от стишков или поверхностного существования, существования на плоскости. Поэзия предлагает объёмный мир, необусловленный или неограниченный только тем, что может отдельно живущая и осознающая только себя личность или личное сознание. Поэзия это выход на всеохватность, всемирность, если угодно, и этот выход обеспечивают исключительно талантливые поэты и их произведения.

ПРИЗНАНИЕ ГОРАЗДО БОЛЬШЕ НУЖНО ТОМУ, КТО СПОСОБЕН РАЗГЛЯДЕТЬ И ПРИЗНАТЬ ТАЛАНТ, ЧЕМ САМОМУ ТАЛАНТУ!

Признание — это экзамен на зрелость для души, которая устала от активного нечегонеделания и художественной отбываловки окололитературных тусовок и готова на начало пребывания в реальном мире, взамен миру человеческому.

———————————

Что касается градации или «прослойки» поэзии. В моём представлении всё деление скучнее и проще : есть те, кто пишет хорошие и плохие стишки и есть те, кто пишет поэзию. Поэты пишут поэзию, всегда поэзию, которая может быть более или менее удачна в степени своего проявления, но при этом, даже творческие неудачи поэзии несравнимы с творческими удачами хороших стишков, как несравнимы, например, сами по себе, балерина и бухгалтер. Поэзия не есть высшая форма стишков и не есть краткая форма прозы. Она полностью самодостаточна и самобытна. Поэзия это высшая форма сознания или Языка. Отсюда : поэты, которые служат Языку максимально оригинально, глубоко осваивая и преображая лучшее из созданного ранее, такие поэты, их единицы в каждой современности, они называются большими поэтами. Большие, в смысле, масштаба глубины работы с языком, они создают пути и направления, они создают из слов Слово, они лучшие из лучших, то есть владеют Словом на уровне магии, неподвластной или превосходящей даже самое блестящее мастерство, они вращают или оперируют эпохами. Чуть в большем количестве встречаются в каждом времени поэты, которые во всём равны большим поэтам, кроме разве что степени неудержимости служения Языку, именно поэтому они не входят в самый узкий круг больших поэтов.

Какую аналогию можно подобрать для наглядности изображения градации?

Поэты — это пламя свечи.
Большие поэты — это пламя свечи на ветру в кромешной темноте.

Непоэты или производители стишков — это источники искусственного освящения, например, свет фонарика, лампы, люстры.
Чем больше световой электрический поток, тем хуже стишки.

Графоманы, это шибко активные и упрямые непоэты или свет прожектора в лица людей.

——————————————————

Пока Бродский совместим с «блатняком» в каком-то читателе, или пока, например, Цветаева совместима со каким-то стишком, то есть наслаждение от того и другого совершенно равнозначное, можно с уверенностью сказать, что это ещё не состоявшийся читатель поэзии, СКОЛЬКО БЫ ОН НИ ВОСХИЩАЛСЯ ВЕЛИКИМИ ПОЭТАМИ, ЕГО ВОСХИЩЕНИЕ, ЕСЛИ ОНО РАВНОЗНАЧНО ВОСХИЩЕНИЮ ОТ ПРОСЛУШИВАНИЯ БЛАТНЯКА ИЛИ СТИШКА, похоже на то, как если бы человек восхищался гуманизмом, попутно аплодируя палачам концлагеря, мол, как черти, хорошо работают!

Мне кажется, что очень важно не путать известность широкую и признание. Широкая известность при жизни не гарант признания, если считать под «широкой» широту аудитории, например, от любителей отдохнуть под стихи до ценителей, отдающих стихам самые сокровенные мгновения души.

Строчка «Синий туман похож на обман» в составе всей песенки вполне широко известна, как и сам автор, а вот признания в среде тех, кто знает, ценит и любит русскую поэзию этот «туман-обман» автору уж точно не принёс))

————————

Признание таланта…
Что же, собственно говоря, это означает, в смысле состояния общества?
Признавая талант, признаешь не просто конкретного человека, поэта, заодно с этим признаёшь что-то очень важное из того, что на годы и десятилетия упустил в себе самом, поддавшись досугу и представляя поэзию, как кубики слов в хороших стишках, превратившись в читателя понаслышке, того, кто, например, годами имитировал любовь к поэзии, думая что постигнул её суть и сущность, её предназначение и вообще,, связывал искусство с образом некоего официанта у столика, готового услужить клиенту с вопросом в поклоне: «Чего изволите?»

По всему поэтому, возможно, так мучительно трудно для любого любителя поэзии, так сказать, осуществить нападение на собственное самоуважение и на устоявшуюся привычку барского отношения к талантам как таковым.

——————-

Давайте представим обычный день любителя поэзии.

Появилась свободная минутка или часик, можно посвятить это время поэзии. Но не тут-то было! В абсолютном большинстве случаев, по моему ощущению, реализуется такой вариант : зайду на сайт стишков и почитаю стишки из раздела Избранное или редакторские анонсы на главной, а ещё лучше, позанимаюсь досугом, то есть поболтаю или поцапаюсь с себе подобными на форуме. Положа руку на сердце, сколько минут или секунд в году мы тратим на таланты прошлого? Возможно, не ошибусь, если скажу, что в лучшем случае речь идёт о времени в пределах десяти-тридцати минут в год! Ну, конечно, кто-то скажет, а «я вот, однажды, зачитался на сон грядущий, аж таки целый час читал». Но и этот час может пройти без пользы, если, например, не провозглашал текст, если не настроил себя на такой торжественный и священный акт, как будто читаешь последние слова в жизни, а ведь поэзия — это именно такое отношение и прочтение, никак не меньше, это своего рода особая «чайная церемония», это целый ворох раздумий, от отчаяния до брезга надежды, когда входишь в створ стихотворения с обнажённой душой, оголённым сердцем, больше, чем в молитву, потому что знаешь что поэзия, в отличие от хороших стишков, это не для культурного досуга, не для художественной раскраски серого дня, это падение в омут, это на несколько минут перестать быть тем человеком, который переваливает кости свои из понедельника во вторник, пережёвывая пустое с порожним! Вся религия, со всеми её душещипательными легендами, по большому счёту, в подмётки не годится поэзии! Вот как стоит вопрос.

И если кто-нибудь когда-нибудь ТАК подойдёт к поэзии, хотя бы раз в жизни, хотя бы раз в жизни позабыв о себе, как об умудрённом опытом специалисте или как о всезнающем старце или старушке, делающим одолжение поэзии, перечитывая её, то, уверяю всех вас, состоится ТАКАЯ МАГИЯ ВСТРЕЧИ ДУШИ И ПОЭТИЧЕСКОГО СЛОВА, после которой читать на сайте какие-то стишки, неважно с главной страницы или из объёма собственного выбора, покажется настоящим кощунством, позором и скатыванием в вульгарность, возникнет спокойное и устойчивое отвращение к стишкам как таковым! Более того, не понадобится долгих теоретических усилий, чтобы научиться практически сходу отличать поэзию от стишков, автоматически появится и начнёт укоренение в сознании способность на рвотный рефлекс к стишкам, на взгляд на них как на пустую трату времени и предательство Поэзии!

То есть, чем более священный подход к произведениям талантливых поэтов установится у любителя поэзии, тем больше будет открываться глубина высоты великого таинства превращения обыкновенного доброго пенсионера досуга в одухотворённого гражданина Вечности! Это не высокопарные слова, это реальный практический результат простой смены настроя и отношения к поэзии, к произведениям талантов прошлого, например, казалось бы, читанных-перечитанных, но без должного пиетета и сокровенного осознания важности момента.

И уже никакая старушенция-графоманка с регалиями или без них, никакой слезливый ассортимент из разнообразия ничтожного не будет в состоянии отнимать последние годы или шансы жизни трансформировать доброго обывателя в мятежника духа, «любитель» превратится в любящего, то есть теряющего кровь за други своя, за Поэзию, за родное состояние жизни, альтернативное всей грёбаной душевности односложных рифмовок на злобу дня и сезоны погоды, именуемых главным горем и позором нашей современности – СТИШКАМИ…

————————————————————

Спасибо, Соня, за прекрасное участие в теме!

Очень важную детальку Вы подметили, я с удовольствием процитирую :».. читатель — простой обыватель, наш с вами соотечественник или нет, неважно, сейчас и раньше, да и в будущем живёт в условиях постоянного стресса. Работа, семья, финансовое положение, ситуация в стране, мире, здоровье своё и родных и т.д. Он обращается к литературе для того, чтобы отдохнуть душой, а вы его призываете выполнять некие уроки».

Действительно, поэзия — это открытые двери для всех и каждого, и в том числе для тех, кто не особенно искушён в тонкостях поэтического мастерства, но готов, время от времени, отрываясь от трудных дел, различных бытовых проблем, что-то почитать, на чём-то остановить взгляд, сделать паузу и передышку в гонке за «место под солнцем».

Уместно задаться вопросом : в какой связи или в каком отношении именно к такому читателю находится и сама поэзия и её признание в лице своих лучших представителей? Иными словами, надо ли как-то подталкивать, направлять, надо ли самим поэтам помогать такому читателю, рассказывать ему о том, что скрывается за скромным словечком «ПОЭЗИЯ» или лучше положиться на волю случая, на самообразующийся контент и на контингент окололитературных сайтов, на выбор редакций и жюри конкурсов, может быть, действительно лучше всё пустить на самотёк?

Но ведь самотёк и существует уже. Кто, например, здесь в Избе, кроме меня, несчастного Дон Кихота из забытого городка «Поэзия», хотя бы палец о палец ударяет или ударяет в набат по поводу засилья стишков, поверхностного восприятия, подмены поэзии стишками? Никто! Иных уж нет, а те далече… Однако, важна форма подачи: не навязывать, не рассылки делать, типа : «Всем любить Поэзию и бросить стишки!». Но и не замалчивать проблему, если действительно ЛЮБИШЬ СВОИХ СОВРЕМЕННИКОВ, то относиться к ним надо честно, то есть, например, не подхалимничать, не панибратствовать, по типу «Ах, какой шедевр, Ларочка, ну прям, как Цветаева», не конкурсы стишков скармливать или анонсы стишков вывешивать годами, не поддакивать лозунгу толпы: «все таланты, все равны», но пытаться рассказать за что именно проливает кровь поэзия и за что проливают хорошие люди кровь поэтов, какая она, как к ней надо подступиться, чтобы отдача была соответственная. Что плохого в том, если поэт поделится своим опытом взаимодействия с поэзией, как страной мечты, как состоянием, высшем по сравнению обычным сознанием даже самого образованного человека?

Наше время потеряло связь с Искусством, потому что те, кто ЗНАЮТ берегут нервы, помалкивают в тряпочку, а те, кто НЕ ЗНАЮТ, подыгрывают читателю с желанием отдохнуть, мол, милый, вот тебе пара простых строчек, смотри, дорогой мой, не перетрудись, не закипай умишком, прочти и сразу всё поймёшь и полюбишь эту новоявленную поэзию, тебе понравится, отдыхай, голубчик, для этого мы тебе в рифму твою же жизнь уменьшительно ласкаем, чтоб, не дай Бог, не почувствовал ты себя дураком или в никуда живущим обывателем, чтобы рос ты в собственных глазах!

И он, читатель этот, ёлки моталки, он действительно РАСТЁТ над собой. развалился в кресле, похлопывает по плечу Искусство, мол, знаю, видел, слышал, как же, дескать, это как в цирк сходить, только на словах! И этот новосделанный читатель потихонечку намекает — сайтам и редакциям, журналам и творческим вечерам, мол, хватит, кончилась эпоха отрыва Искусства от народных уставших масс, началась вторая революция или эволюция Шарикова в Шарикова, знакомого с Искусством по быстрому, в виде конспекта и перевода с художественной муки на язык быта, офиса, газетного заголовка и символа эс-эмээски! И не надо уже удивляться, что всякий там «священный трепет» превратился в арт декор под чашечку кофе, в тусовку с видом на муки творчества!

———————————

Насчёт «священного трепета»…
Может быть, действительно, «священный трепет» перед Поэзией уже в прошлом?

Каждая современность только на первый взгляд кажется чем-то грандиозным, идущим на слом устоев, имеющим что-то такое новое, что превосходит прежнее. Это милая иллюзия на выбор желающего ею воспользоваться. На самом деле, цивилизация человеческая, в лице каждой новой современности, имеет лишь… как бы это сказать… черты старения или приметы всё более стремительной и масштабной деградации. И этот процесс вполне закономерный. Ещё бы! Научно-технический прогресс уместен только с прибавкой словосочетания «так называемый». Почему? Да, просто, потому, что модернизируется или как бы усовершенствуется исключительно внешний мир, а внутренний мир человека, напротив, сужается, сокращается в объёме дерзновений или в объёме наполнения той самой «жизнью», которую вроде бы мы все живём.

С учётом этой нарастающей деградации, современность можно определить как усугубление диагноза, или как ухудшенную версию каждого абстрактного «вчера». Парадокс, но мы можем стать лучше, если будем «современны лучшему из прошлого». Или можно сказать так : театр «Современник» при Ефремове считался современным, не потому что ставил современные пьесы о современниках, а потому что опережал современников, создавая будущее из прошлого или своим глубоким взглядом на их предшественников!)

Так же, я думаю, и «священный трепет» или священное, самозабвенное отношение к Искусству, в том числе к Искусству словесности. Это не оно в прошлом, не священный трепет оказывается «в прошлом» по отношению к современности, а современники отстают или оказываются «пройденным этапом» по отношению к нему! Я, например, иногда не просто так называю себя «поэтом из прошлого в будущее». Вкладываю в это кредо важный смысл : поэт, создаёт будущее, черпая лучшее из прошлого. Поэт современен будущему, а рядовые в исканиях и раздумьях современники являются пустым местом, то есть, доверившись настоящему, потеряли прошлое, а заодно с ним и будущее!

Иными словами, движение и развитие души происходит не из настоящего времени в будущее, а именно из прошлого в будущее. Только те души, которые, что называется, не позарились на настоящее, сохраняют право на будущее. В этой связи, можно уточнить, например, понятие обыватель : это человек, позарившийся на настоящее, поглотивший себя в нём так, что не заметил, как начал жить на месте или по кругу, стал «точкой» самого себя! Именно такой человек легко расстанется с любым трепетом, и уж тем паче с таким, который священным быть должен, который нужен в подходе или на подступах к тайне Поэзии. Именно такой обыватель или житель настоящего и есть пройденный этап жизни, отработанный вхолостую ход мысли, причём, удивительно, но абсолютно вне зависимости от количества добрых дел и намерений, поступков и действий, если в жизни человека не возникает как бы духовного причастия к прошлому, то и в условной, но вполне реальной стране под названием Искусство ему места не находится, ни в качестве создателя, ни в качестве адресата. Что это значит для жизни человека? — Всё. Поскольку, именно искусство есть единственная дееспособная альтернатива для души — всему тому пути в никуда, по которому её на аркане или подшофе ведёт цивилизация внешнего мира.

Развитие души — это внутренний процесс. Никакие «гигачаты и «ИИ» не в состоянии развивать душу, никакая наука не заменит человеку его единственную реальность — мир его представлений, чувств, ощущений, всё, что мы называем внутренним миром. И в данном случае, так называемый священный трепет это не лирическое отступление, не художественно оформленная вывеска, это та самая высота чувств, на которой существуют любовь и верность, дружба и преданность, честь и совесть, достоинство и свобода.

Пусть обыватель, хоть сто тысяч раз кичится своей современностью, пусть обыватель-точка, называющий себя «современным», тешит себя надеждой, что новые возможности науки и техники вкупе с престарелой ложью легенд, ставших религиями, создадут ему условия для комфорта и развития. Этот «блеф для Сталина» или это всё лишь иллюзия в розовых очках, которая уже сейчас в миллионах судеб успешно упирается в пустопорожнюю, опростившуюся, нищую духом, немощную, брошенную на произвол старость — старость не только тела, но и самой души, ставшей неинтересной для Провидения. Жизнь на дивание или человек на диване в услужении у ИИ — вот единственное будущее, его лучшая версия, уготованное тем, кто увлёкся настоящим, изобразил из себя современника, по типу «без штанов, но в шляпе!»)

Тем, кто легко уравнивает, в плане уделения внимания, какие-нибудь стишки и творения талантов не стоит особого труда отстранить себя от необходимости обретения совершенно особого состояния сознания для того, чтобы оценить по достоинству то, что называется искусством. Но и жизнь в долгу не остаётся! Как ты ко мне, так и я к тебе! Вдруг, на каком-то этапе существования, человек, уравнявший «высокое и приподнятое над землёй», ощущает себя на обочине собственных мечтаний и надежд, оказавшись в окружении пусть и привычных, но вполне серых, типовых, скучных — людей, событий, мыслей и чувств. И в этой серой компании можно занять себя чем-то увлекательным. Но однажды, как будто Шариков, который, помните, смотрит на себя в зеркало, и у нас, зрителей, возникает какая-то щемящая душу жалость, опустошённость от отражённого в зеркале НЕВЕДОМО ЗАЧЕМ ВОЗНИКШЕГО существования…

То есть, обходя священное, не стоит думать, что ты его обходишь стороной, процесс, как минимум, обоюдный, оно так же обходит тебя стороной. Возможно, именно это смутное ощущение упущенного священного состояния, которому так же есть точка невозврата, мы и обязаны многим так называемым угрюмым состояниям, когда «здоровый цинизм» привел к больной или ущербной, угрюмой душе, которую каждый день всё лучшее в жизни аккуратно и вежливо обходит стороной…

«ТМ» я не читаю. Мне не интересны творческие мастерские, в которых творческая помощь сведена к штопке или накладке заплаток на сплошную дыру, или к перелицовке того, что в принципе носить невозможно или неприлично!)

——————————————————-

Приветствую Вас, Александр, спасибо за душевное внимание к теме!

Я, на основе Вашего комментария, прямо сейчас подумал : возможно, надо вести разговор о важности признания каждым из нас, на словах любящих поэзию, важности особого отношения к ней и её создателям, такого отношения, которое, со знанием дела и в согласии с совестью, ставит вопрос «ребром» : например, любитель поэзии, однажды скажет в лицо самому себе так : если я заявляю себе, что люблю поэзию, то, во-первых, обязан знать кардинальное отличие её от стишков, как хороших, так и плохих, а во-вторых, обязан, ни при каких соблазнах не разменивать её на стишки, не совмещать её с почитыванием, пописыванием стишков, то есть обязуюсь, перед Богом и погибшими поэтами, не совершать внутреннюю измену предмету своей любви! Даже если все вокруг меня будут трендеть о разнообразии, о доступности, о простом и безобидном самовыражении! Да, я могу и часто хочу что-то срифмовать или полюбопытствовать, что там пишет категория любителей, но отныне и навсегда, сам рифмую «в стол», а к публичным рифмовкам стишочников отношусь не просто сдержанно, а с чувством горечи за то, что не понимают насколько сильно захламляют ростки и путь поэзии и поэтов!

Вот такая, примерно, клятва, наедине со своей совестью, если она однажды станет насущной потребностью для любителя поэзии, значит, жизнь свою он уже прожил не зря, значит, не опоздает он или она к очередной травле, забвению и замедленной гибели очередного таланта, расправа над которым свершается буднично и легко прямо на глазах у всех любителей поэзии, добрых и порядочных людей, живущих в ранге рядового в литературном море разнообразия или в ранге редактора, критика и та далее.

Всё просто, Александр.

Можно читать друг другу, годы напролёт : Вы ему Блока, а он вам Пастернака, можно расходиться во мнении что лучше удалось Есенину — лирика или «Страна негодяев», но главное, чтобы любовь к тому и другому была не на словах, а в Слове, чтобы любовь эта была не на словах, а на деле, на том ДЕЛЕ СОВЕСТИ, которое начинается внутри себя, с перехода от «могу и делаю» или от «хочу и буду» к новому принципу : «могу и хочу, но не смею!».

Любить поэзию, значит, любить живых талантов во имя уже погубленных теми, кто считают себя, по ошибке, порядочными людьми! (с)
Вот Вам мой афоризм на память.

Посмотрите «дизлайки» в этой теме и поймёте кто именно и как именно убивает лучшее, открытое настежь и глубокое в высоту, хладнокровно, исподтишка, в отместку, не моргнув глазом, методично, убивает, гнобит не за качество Слова, а всего лишь за напоминание, что у некоторых людей вся великовозрастная жизнь, оказывается, требует перезагрузки совести, восприятия, чистого листа!

Подлость свершается буднично.
Подвиг свершается внутри себя.

УБИЙЦАМ ПОЭЗИИ

Почти всем участникам всех околопоэтических сайтов посвящается

Я смотрю, сквозь фальшивую твердь декораций картонных,
На, лишённые почерка, мысли – двуногие пятна шагающей плоти.
Между жизнью и смертью притоплены дни, как понтоны, –
Переправа готова для вас, по колено в крови переход, ну, идёте? –
Подгоняет толпу кто-то сверху и топотом общим
Наполняется путь в никуда… – Люди, просто, скажите : откуда такое,
Отчего так мертвы?! Но напрасно вопросами ропщем,
Может лучше оставить нам гибель искусства в покое?

И похлопают нас по плечу, мол, Есенин Серёжа,
Не расстреливал он по темницам, когда мы по горлу его полоснули!
И штыками, как в Доме Ипатьева, – в грудь искорёжен –
Облик Слова… Убийцы с охотою срежут полёт предрассветный косули…
Кровь стекает с цены в рост бездарнейших строчек, по капле
Отмеряют часы гибель чувства : как заперли насмерть, как Фирс заколочен!
И стоит тишина в этом, сыгранном в жизни, спектакле,
Переполнена смехом, до слёз улыбается очень.

Я смотрю вам в глаза… Вам, убийцам поэзии, сердце навеки –
Отдаю! Вы не знаете что вы творите, пол скользкий от горя, поверьте,
Ваши тысячи тысяч стишков – похоронки в конверте,
Каждый прожитый день ваш – по локоть в дожде
битый час и минуты калеки!

Я с толпою один на один, с громким чувством утраты.
Ввысь опущены руки. Молчанье, как выстрел в затылок. Глаза в небо взмыли.
Может быть, всё вокруг меня сон? Ночь, дождёшься утра ты,
Чтобы обняли душу с портретов своих: Гумилёв, Мандельштам, на могиле
Неизвестной – краснеют цветы, как закат на рябине;
Чтоб позор страшно милых в безумстве людей скрыл туман, да погуще, погуще!
Жжёный ужас стишков – выжгут боль, как клеймо на рабыне –
Шибанёт смрадом гибель, как будто бы залпом
в затылки нам гимн всемогущий.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125103000334

—————————————————-

К разговору о «священном трепете», когда выходишь на кромку Поэзии.

Мне бы хотелось представить участникам темы несколько своих впечатлений от прочтения нескольких стихотворений великих поэтов.

Эти впечатления уместились в книжку «Поэтическое восприятие».

Поэтическое восприятие.
Из личного опыта постижения поэзии.



Наращивать восприятие, углублять дистанцию и совершенствовать ракурсы духовного обзора, отрывать себя от земного притяжения или от плоскости академически образованного первоклассника Искусства для взлёта на высоту сотканного из тончайших нюансов мировосприятия, присущего гражданину Поэзии или гражданину Неба, и всё это несмотря на всю рутину будничной жизни — очень трудная, но и благородная цель усилий. Я понимаю насколько затруднительно осуществить такой взлёт над собственным самоуважением и жизненным опытом всем, кто годами переливает досуг из пустого в порожнее, но хотя бы попытаться, хотя бы подумать о такой возможности, это я желаю всем участникам этого сайта и форума!

Напоминаю, что для верного результата надо выбрать какой-то сокровенный момент, сердце должно быть чистым от мести и предубеждений, но и учащённым до набата, надо сказать себе, что поэт Вадим Шарыгин, творчества которого я толком не знаю, этот выскочка, считающий себя лучшим поэтом нашей современности, этот возмутитель спокойствия, который посмел мне, умудрённому жизненным опытом человеку, предположить, что я ничего ещё толком не знаю на той кромке бездны находящегося, что называется Искусством словесности, который посмел предложить мне как-то по новому переосмыслить казалось бы уже пройденное, получит от меня маленький кредит доверия, на час или два, так, ради хохмы, но в этот час я поработаю внутри себя, я попробую внять его голосу, хотя заранее знаю, что ничего не получится, но я попробую…

Скажите себе, хотя бы примерно так, и читайте в голос, представьте себе, что от каждой строчки, которую Вы сейчас прочтёте, зависит судьба ваша не Небесах, как будто вся жизнь на кону и в строчках, например, этих стихотворений заключен последний шанс на преодоление вальяжной самости.

А, вдруг, получится…
А если нет, извините, и спасибо за попытку.

—————————————————

Боис Пастернак

Раскованный голос

В шалящую полночью площадь,
В сплошавшую белую бездну
Незримому ими – «Извозчик!»
Низринуть с подъезда. С подъезда
Столкнуть в воспаленную полночь,
И слышать сквозь темные спаи
Ее поцелуев – «На помощь!»
Мой голос зовет, утопая.
И видеть, как в единоборстве
С метелью, с лютейшей из лютен,
Он – этот мой голос – на черствой
Узде выплывает из мути…

Это произведение наваждения поэзии. Это «раскованная», раскрепощённая, распущенная, не не распутная, распахнутая поэтом, как дверь навстречу долгожданному гостью, поэтическая речь, которую провозглашает само пространство поэзии, не ограниченное контурами вещей и предметов, а так же возможностями воображения воображаемого читателя, не имеющее привязок к «линии горизонта» обыкновенного восприятия… Если музыка записывается с помощью нот, то голос поэзии запечатлевается поэтом на сетчатке глаз читателя, на алой парусине воображения с помощью «непрерывного Слова», то есть не отдельных словечек, согнанных во временные шеренги стишка, как это бывает сплошь и рядом в непоэзии или в хороших/плохих стишках, но в слитный, сплочённый мотив, гул, порыв ветра, сметающий всё на своём пути, скажем: смахнувший горшок с геранью на старом подоконнике, а заодно ещё какие-то блики на разбивающемся, треснувшем и уже опадающем осколками оконном стекле, бегут на пол какие-то бумаги, птица затянута в воронку этого маленького смерча, мысли, всё осмысляющие и всё осмысливающие, привычно ожидающие своей очереди на разъяснение смысла, вдруг, выветрились, высвободились от него проклятого, выпорхнули из круглого отверстия скворечника головного мозга, воображение оголилось, оказалась обнажена какая-то смутная суть жизни, метельная, мятежная, метафоричная, в коей метель, например, вроде бы определяется «как лютейшая из лютен», возможно, «лютейшая» означает здесь струнную силу и мощь какого-то аккорда, или нет, это, скорее всего, просто подвернувшееся под ураганный натиск поэтического вдохновения – однокоренная связка {лют-ейшая из лют-ен} – благодаря которой «эстетика звука» смеётся над «этикой смысла», вскруживая и без того очумевшую голову какому-нибудь неопытному туристу по закоулкам вселенной поэзии, какому-нибудь старательному недотёпе, озадаченно скуксившемуся где-то посреди сгустка строчек этого стихотворения, мол, что здесь такое творится? – о чём это всё, зачем это всё сказано, где тема, сюжет, смысл, мораль «той басни такова», где литературный герой, где хотя бы «я помню чудное мгновенье…»?

Но привычка выуживать «смысл» принудила меня всё-таки задаться вопросом о «содержании» этого стихотворения. Да, есть «со-держание», так же как есть «содержание» у моей жизни, но на вопрос «какое оно?», из чего состоит? Оно не «состоит», оно «зовёт, утопая», и голосом «на чёрствой узде выплывает из мути»… Содержание состоит из смутного ощущения? Да, пожалуй, не более того. Не менее чем! Это ощущение неопределённости предлагает, прививает во во мне Пастернак! А как же миллионы стишков с их темой, выпирающей из самое себя и «мораль той басни такова»? А вот так, поэтической натуре — «темы» не достаточно, по определению, нужен язык, нужно воплощение темы в Слове, нужна речь, которой тема воспользовалась к моменту соприкосновения с глазами и гортанью читающего, нужен перевод «с повседневного на божественный», то есть на язык, которым говорят : само небо, облака, корни деревьев или перьевая ручка, а может быть, письменный стол или «раскованный голос»…

—————————————————-
Осип Мандельштам

«Ласточка».

Прочтите начальные строфы несколько раз, прочтите вслух и прочтите, как говорится, пошевеливая губами, при этом, постарайтесь расставить интонационные акценты, определитесь с приемлемым для вас ритмом, почувствуйте настроение, состояние, строй этого стихотворения, и очень прошу: не пытайтесь сходу «освоить содержание», не старайтесь «понять» строки и строфы, просто, позвольте себе, хотя бы пару минут, полного доверия к автору, или просто считайте, что вы читаете текст на не родном вам языке. Практически, так и есть, текст подлинной поэзии – для обыкновенного человека, то есть для человека неимущего в поэзии, неискушённого в её нюансах, не породнившегося ещё с её тайным очарованием, представляет собою некий словесный массив чужой речи, а лучше сказать – омут, перед которым предстаёшь в сумерках или ночью, чувствуешь его затаённую и неведомую глубину, бездну в которую так боязно, и так тянет броситься с головою!

Вначале напоминаю весь текст стихотворения Мандельштама «Ласточка»:

«Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернется,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поется.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветет,
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывет,
Среди кузнечиков беспамятствует слово.

И медленно растет как бы шатер иль храм,
То вдруг прикинется безумной Антигоной,
То мертвой ласточкой бросается к ногам
С стигийской нежностью и веткою зеленой.

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,
И выпуклую радость узнаванья.
Я так боюсь рыданья Аонид,
Тумана, звона и зиянья.

А смертным власть дана любить и узнавать,
Для них и звук в персты прольется,
Но я забыл, что я хочу сказать,
И мысль бесплотная в чертог теней вернется.

Все не о том прозрачная твердит,
Все ласточка, подружка, Антигона…
А на губах, как черный лед, горит
Стигийского воспоминанье звона»
1920

А теперь, сконцентрируемся, например, на первых двух строфах:

«Я слово позабыл, что я хотел сказать,
Слепая ласточка в чертог теней вернётся,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поётся.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт.
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывёт.
Среди кузнечиков беспамятствует слово…»

Что ж, строфы отзвучали… Стихотворение ещё не улеглось в сознании, но давайте, остановимся, переведём дух, отдадим самим себе отчёт в том что с нами уже произошло, то есть какое воздействие на нас оказали прочитанные, обретшие наш голос строки. Зададимся вопросом: прочитав первую и вторую строфы стихотворения, — что практически мгновенно возникло в сознании, какие именно ассоциации?

Я предложу вам свою градацию впечатлений, состоящую из четырёх «если», а вы самостоятельно определите кое из этих «если» ближе всего к тем мгновенным ощущения, которые вызвало у вас первичное прочтение этого стихотворения.

1.
Если это только, например, распознанные : плохая память автора, как главная забота и смысл написания стихотворения, и ослепшая ласточка из первой строфы, а из второй строфы вами опознана красота природы, например: ночь, поле, кони и т. п., то это будет означать, что у вас начальный уровень восприятия, или что у вас плоское, поверхностное восприятие, при котором все объёмы впечатлений, которыми богат текст произведения поэзии сводятся к предметным значениям слов и ценность стихотворения определяется количеством встретившихся сходу понятных, лично вам знакомых словосочетаний. Всё незнакомое проглатывается по-быстрому, без аппетита, по принципу: «уж если дали бесплатно подкрепиться, то поем, но не будет мне сытно, не обнаружу в миске «мяса содержания», не обессудьте, благодарности не будет!». «Поем» побеждает «поём».

2.
Если это попытка выстроить историю, зафиксировав «забывчивость автора», как главную тему и «главных действующих лиц» уже в первых двух строфах: сам автор, ласточка, птицы, бессмертник, табун, ещё птицы, кузнечики и т. п., — значит, ваше восприятие — это восприятие прозаического человека, у которого чтение этого стихотворения есть «перекур», краткий отдых от процесса проживания в непрерывной прозе собственной жизни. Прочитал первую и вторую строфу какой-то там (очередной?) поэзии и не обнаружив стройности повествования, не найдя явного «чёткого описания происходящего», не обнаружив «содержания», уже находится на грани потери интереса к тексту, а то и в эпицентре зарождающейся в душе враждебности, читая, скорее по инерции, чем увлечённо, с трудом воспринимая «странные», «бесполезные», «беспомощные» строки и словосочетания странного стихотворения.

3.
Если вы, прочитав первую и вторую строфы, почувствовали некое свойство зарождающегося в стихотворении мира, если вы погрузились в состояние мира созданное в вас поэтом, например, состояние тишины, безмолвия, значит, у вас, как минимум, имеется в наличии поэтическое восприятие, точнее говоря, у вас минимум поэтического восприятия, такого, которое, не акцентируясь на предметных значениях слов, практически мгновенно суммировало их, обнаружило «красную нить» или подспудный смысл происходящего в стихотворении и погрузилось в «терпкий аромат чужестранных специй», параллельно узнавая и фиксируя его конкретные источники, оставаясь, при этом, в рамках содержания, сохраняя дистанцию между собою и стихотворением, воспринимая стихотворение, как красивую, неведомо зачем и для кого сделанную игрушку, на которую можно какое-то время полюбоваться и потом отложить в сторону и жить дальше, любуясь многочисленными другими словесными игрушками, почти такими же как эта, лишь с другим сочетанием форм и красок.

4.
Если же, мгновенно возникшее в вас состояние, например : слепота, тишина, безмолвие — явились для вашего восприятия не финальной, а лишь начальной, отправной точкой, и вы мгновенно ощутили «ключевое», уникальное слово или словосочетание первой и второй строфы, например: «беспамятство», как существительное, как нечто существующее и «беспамятствовать» в качестве глагола, действия, невидимого глазу «движения самой жизни», «движения неподвижности», да к тому же, вы параллельно с этим, оценили уместность, уникальность и уместность эпитетов первой и второй строфы, таких как: «слепая ласточка», «чертог теней», «с прозрачными играть», «прозрачные гривы», оксюморон «сухая река», «бессмертник», означающий и название растения, и тайную мечту каждой души человеческой, — и после всего этого — погрузились в состояние: не просто тишины — в состояние непростой тишины — в состояние безмолвия, но не бессловесного и беззвучного безмолвия, а в мир безмолвно вымолвленных речей, звуков, гулов, в мир «множественного состояния поэтической материи», пребывание в коем настолько же условно, эфемерно, незримо, насколько и реально для гражданина поэзии, для «гражданина обратной стороны мироздания»!

Мир этот только частично вмещается в «беспамятство строки». Беспамятство — не оболочка, не внутренний контур предела, но состояние выхода — стояние взгляда, стояние ветра, стояние времени — словно, у «движущегося» вагонного окна, напротив, одновременно возникающего, изменяющегося и удаляющегося пейзажа…Именно в таком состоянии вы готовы для рандеву со третьей и последующими строфами стихотворения.

И это значит что ваше восприятие равно восприятию «небесного» подхода к поэзии. В случае наличия у вас восприятия высшего уровня или четвёртого «если», вам наверняка хватит запаса «беспамятства», сновиденности для постижения происходящего в третьей, и во всех дальнейших строфах, и во всём стихотворении в целом. Например, в момент прочтения третьей строфы, к найденному ключевому «беспамятству», вы автоматически, согласно выработанным ранее навыкам и вашей личной читательской традиции, наверняка присовокупите дополнительный объём впечатлений: с помощью подобранной вами нужной интонации, верно угаданного ритма, верно прочувствованного настроения текста, в котором звучат «беспамятные строки». А к концу провозглашения третьей строфы вы уже, буквально, сроднитесь с желанной метаморфозностью повествования, когда всё свободно перетекает из одного в другое, всем существом своим воспринимая этот, именно этот, главный смысл происходящего — условность, неопределённость, непредсказуемость и какую-то, почти младенческую расслабленность и доверительность, возведённую гением поэта в образ и принцип жизни, который, вероятно, изначально был заложен в человеке, знаком человеку, но утерян со временем, в процессе непрестанной борьбы человечества за выживание. И вы ещё, конечно, оцените то, с какой филигранной, грациозной точностью, с какой изобразительной силою выписана поэтом, например, «замедленность», и то, как искусно беспамятство строки увязано автором с замедленностью. Вы успеете восхититься неожиданностью, нежданностью образов, без потери здравого смысла, без утраты чувства меры.

«Качество поэзии определяется быстротой и решимостью, с которой она внедряет свои исполнительские замыслы-приказы в безорудийную, словарную, чисто количественную природу словообразования. Надо перебежать через всю ширину реки. Загромождённой подвижными и разноустремлёнными китайскими джонками, — так создаётся смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников : они не скажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку» (Осип Мандельштам)

Я так же как и вы, мои сотоварищи по постижению поэзии, прочитал сейчас это стихотворение… Вот-вот только, отзвучали надо мною две первые строфы стихотворения Мандельштама… Мгновенно во мне возник… что бы вы думали – полёт. Как будто бы я ждал только «ключ на старт» или порыва ветра, чтобы взлететь, и вот, язык, Слово, найденное, неназванное и наделённое Мандельштамом звуком и ритмом, слово в буднях позабытое, вдруг, мгновенно слилось с каким-то поворотом головы моей – к детству или может быть, ко всем невысказанным за всю мою жизнь переживаниям, которым не нашлось подходящих словесных обозначений, а Мандельштам, зная это про меня, своего даль-далёкого в веках современника, создал такое начало, такую первую строку, которая, как вожак, потянула за собою всю стаю, взмыло ввысь с крутого виража. И моё привычное «бодрствование по земле» испарилось или преобразовалось «сон по небу». Я почувствовал «полёт», как часть речи – речь, язык начинают полёт, а не крылья и моторы – вот мысль, озарившая меня. Мандельштам подарил мне только что не столько даже «полёт», сколько «небо для полёта» моего воображения»! Вот, оказывается, что такое поэзия – она, в отличие от всевозможных хороших, то есть пусть даже складных в рифмах и ладных в образах, стишков, благодаря необыкновенности, необычайности языка, укрощённых чувством меры и знанием стиля, создаёт пространство или небо для моего воображения, а это, в свою очередь, означает что поэзия создаёт иного меня, большего и с большей степенью независимости от состояния обыкновенного сознания, при коем «еле-еле душа в теле»…

Марина Цветаева
«Над синевою подмосковных рощ..»

Над синевою подмосковных рощ
Накрапывает колокольный дождь.
Бредут слепцы калужскою дорогой, —

Калужской — песенной — прекрасной, и она
Смывает и смывает имена
Смиренных странников, во тьме поющих Бога.

И думаю: когда-нибудь и я,
Устав от вас, враги, от вас, друзья,
И от уступчивости речи русской, —

Одену крест серебряный на грудь,
Перекрещусь, и тихо тронусь в путь
По старой по дороге по калужской.
1916 г.

Это стихотворение я, невольно, начинаю вполголоса, шелестом листьев проходят перед глазами первые две строки, затем, «ывае-ывае» с неба журавлями доносится вторая строфа, затихая, завершаю всё, выдыхом-вздохом, уже почти шёпотом…

Постарой-Подороге-Пока-Лужской…

Звукопись стихотворения подобна одиночным/одиноким ударам колокола в пасмурный, непременно в пасмурный осенний день, округа «накрапывает» медноносными каплями… «Не жалею, не зову, не плачу», буквально, через шесть лет, уже совсем в другой стране, другого поколения поэт отзовётся на то как именно «бредут слепцы» в пророческом (на весь оставшийся для России путь) стихоподношении Цветаевой…

А как великолепно рассказана «старость честного человека в России» – одной строкою, в которой всё в виде «ничего не надо» и «никого вокруг»:

«Устав от вас, враги, от вас, друзья…»

Уходящее в туманную даль стихотворение, бредёт, ослепшее, уставшее – из уст, из горла Марины, которой на момент сотворения этих строк всего-то ещё только двадцать четыре года!
Это очень русское душою стихотворение – ничего не прославляющее, никакими «душевными» словечками не напичканное, как это сплошь и рядом в стишках бывает, но какое же близкое к Родине, к Лермонтову на Родине, здесь даже слова «люблю» нет, а любовь есть – ко мне, к тебе, нынешний, слушающий тот же колокол, тот же клин в небе, такой же шелест дождя и шагов…

«По старой – во имя Отца…
По дороге – и Сына…
По калужской – и святого духа…

Слышится мне? Да, но поэзия – выше молитвы, потому что не просит ничего, не вымаливает, не выпрашивает, но выкрашивает в тона и ритмы, с которыми «тихо тронусь в путь» и «во тьме», пусть, но «поющих»! Поэты голоса создают. На «прекрасной» дороге!

«Душный сумрак кроет ложе,
Напряженно дышит грудь.
Может, мне всего дороже
Тонкий крест и тайный путь.»
(Осип Мандельштам)
——————————————————
Два эпитета: «тонкий» для креста и «тайный» для пути. Пригодятся поэзии, если что…

——————

Ещё одно стихотворение Бориса Пастернака, давайте провозгласим его вслух, надо подобрать верный ритм, добиться непрерывности произнесения, без запинок, надо свыкнуться, сжиться с текстом, поскольку поэзия, в отличие от хороших и плохих стишков, требует голоса, озвучивания, провозглашения строк таким образом, чтобы ритм найденный стал вторым, а то и главнейшим содержанием, поводырём нашего сознательного «ослепшего» ради внутреннего прозрения, сменяющего обыкновенное «разглядывания текста»:

Борис Пастернак
Метель

1
В посаде, куда ни одна нога
Не ступала, лишь ворожеи да вьюги
Ступала нога, в бесноватой округе,
Где и то, как убитые, спят снега, —
Постой, в посаде, куда ни одна
Нога не ступала, лишь ворожен
Да вьюги ступала нога, до окна
Дохлестнулся обрывок шальной шлеи.
Ни зги не видать, а ведь этот пасад
Может быть в городе, в Замоскворечьи,
В Замостьи, и прочая(в полночь забредший
Гость от меня отшатнулся назад).
Послушай, в посаде, куда ни одна
Нога не ступала, одни душегубы,
Твой вестник – осиновый лист, он безгубый,
Безгласен, как призрак, белей полотна!
Метался, стучался во все ворота,
Кругом озирался, смерчом с мостовой…
– Не тот это город, и полночь не та,
И ты заблудился, ее вестовой!
Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.
В посаде, куда ни один двуногий…
Я тоже какой-то…Я сбился с дороги:
– Не тот это город, и полночь не та.

В эссе «Поэт и время» Марина Цветаева пишет: «Есть нечто в стихах, что важнее их смысла: их звучание». А вот ещё выдержка из Цветаевой (»Искусство при свете совести»): «Состояние творчества – это состояние наваждения… Состояние творчества есть состояние сновидения, когда ты вдруг, повинуясь неизвестной необходимости, поджигаешь дом или сталкиваешь с горы приятеля. Твой ли это поступок? Явно – твой (спишь, спишь ведь ты!). Твой – на полной свободе, поступок тебя без совести, тебя – природы… Кто-то мне о стихах Пастернака: – Прекрасные стихи, когда вы всё так объясняете, но к ним бы нужно приложить ключ. Не к стихам (снам) приложить ключ, а сами стихи ключ к пониманию всего. Но от понимания до принимания не один шаг, а никакого: понять и есть принять, никакого другого понимания нет, всякое иное понимание – непонимание».

И вот, я начинаю погружение в сон стихотворения «Метели». Это сон Пастернака, и это сон самой метели, сон внутри сна, с первых строчек произносимых вслух во мне, будто разгорается, колеблясь, свеча – всё время новое сгорающее пламя которой остаётся тем же самым в своём горении, так и здесь, в вращающейся воронке стихотворения – рефрены, видоизменяясь немного, в ногу идут, много идут, могут, ведут…. Да это же я, моя жизнь, твоя жизнь, его жизнь, листом осиновым, подхваченным метелью, нет, голосом метели, нет голосом того что стоит за метелью – чего-то глухого и опустошённого, но влекущего к себе, голосом неведомого промеряется глубина бездны, это билет в один конец! Чей это «город», «чья это «полночь», в которой тропинка стиха уже и не видна почти, и никого кругом, и стал листом – безгласным, безгубым, в ворота, одни душегубы, холодок по спине лезвием, художественный ужас человека, решившегося… туда, «где и одна» повисает на краю пропасти одной строки, а «нога» уже начинает следующую строчку – вот он, наглядный словесный портрет или графическое изображение пропасти наваждения…Тебя уже не найдут, слышишь, мой, читающий инобытие наощупь обладатель души, решившийся на «ознакомительное падение» в пропасть поэзии, но, оказывается, здесь, не падают «наполовину», здесь не подают на блюде ответы, здесь не галерея образов в рамках на стенах жизни, как это бывает в стишках – здесь лицом к лицу с бездной, с рамкой, обрамляющей холст с проломом наружу — в кромешную ночь чужого пространства, по которому идут поэты и ценители поэзии, растопырив руки, натыкаясь на Неведомое, теряя привычное ощущение «я» и «не я»; здесь борьба с неоконченной нескончаемостью, с нескончаемой незавершённостью, с неумолчным гулом жерла, в которое проваливаешься – не по причине любопытства, но в поисках нового дома, нового состояния жизни, не потому что делать нечего на досуге, а поскольку выхода нет, сыт по горло человеком обыкновенным, плоским существом, умирающим от разлук, на поверхности сущего!
Кому страшновато стало – ещё не поздно вернуться – к «ясно, как день», к стишкам, к мешкам макулатуры о том, что осенью дожди, а зимой лыжники, а на стенах передвижники…

«Поэтическое я проступает как преданность души поэта особым снам, и это не воля его, а тайный источник всей его природы. Я поэта есть я сновидца плюс я творца слова. Поэтическое я – это я мечтателя, пробуждённое вдохновенной речью и в этой речи явленное» – вот, Марина Цветаева вновь помогает нам справиться с «Метелью» Пастернака, постичь не постижимое иначе чем через «голосовое сообщение» для самого себя – читайте поэзию голосом, а непоэзия, она и в голос читаемая окажется безголосой или однозвучной, как зевок зеваки, или в обнимку с «медведем, который на ухо наступил»…

———————————

Я нахожусь в квартире очень близких мне людей. Та, которая в ней жила с самого детства, ушла на небо. После неё — пространство квартиры осиротело, наполнилось такой тишиной, которую не решаешься нарушить даже шёпотом. На своих местах : мебель и вещи, всё как прежде, и всё уже совершенно иначе. В квартире задёрнуты шторы. Молчание входит в каждый шаг, метр, в каждый вдох и выдох. И только шум проспекта, просачиваясь сквозь закрытые окна, напоминает о том, что жизнь продолжается…

Именно здесь я решаюсь прочитать одно стихотворение Роберта Рождественского, собственно, всё начинается с книги его избранных стихов, принадлежащей той, которая своим уходом устроила эту тишину навсегда посреди коридоров и комнат. Книга избранных произведений Рождественского ещё хранит между страницами её закладочки, полоски белой бумаги. Я наугад открываю одну закладку и, вдруг, буквально упираюсь взглядом в строки, которые, подобно трубам органа, начинающим реквием, начинают своё медленное звучание, начинают свой скорбный путь в моей душе. Стихотворение это посвящено Борису Васильеву, написано в далёком уже 1982 году. Я помню этот год… Тогда, кажется впервые, мне стало очень тоскливо в мире людей и захотелось уйти, я рвался куда-то, куда-то в детство, в собственный рай, наполненный животворящим воображением, когда я жил внутри себя, будучи как рыба в воде, утопал в счастливой возможности жить как та стрекоза из басни Крылова, которая «всё пела», «и под каждым ей листком был готов и стол и дом»…Я помню 1982 год, когда впервые моё так сокровенно затянувшееся детство закончилось, в приказном порядке, грянула какая-то моя чужая, взрослая жизнь и всё что она предлагала, весь спектр профессий, возможностей, казался мне сплошным огромным куском угля, или каким-то самолётом с мотором и шасси, но без крыльев. Этот самолёт мог только ездить по плоскости земли, а полёт был уже для него невозможен… Я был студентом уже второго курса МАИ, брал предметы не талантом, не призванием, а усидчивостью, измором, так сказать… Изнурение сказывалось…

Но пора вернуться к замолчавшей тишине квартиры и книге стихов, открытой мною, по её закладке, на странице одного стихотворения Роберта Рождественского.

Впервые за много дней в этой квартире зазвучал голос, и это был голос поэзии, она, моим голосом, давала мне знать, что к ней, к этой самой поэзии приходишь не бравым шагом, не уверенным в себе человеком из мира профессий, понедельников и пенсий с детским садом, а потерянным, замолчавшим, засмотревшимся в какую-то бездну самого себя, взрослым ребёнком, у которого отняли всё, всё, кроме последнего слова и именно это Слово обретает форму поэтическую, с чередой созвучий в окончаниях строк или шагов, зрячим по белому, с комом в горле и ослепшим для всего прочего взглядом…

Итак,

Роберт Рождественский

За датою – дата.
Простой человеческий путь…
Всё больше
«когда-то».
Всё меньше
«когда-нибудь».
Погода внезапна,
но к людям, как прежде, добра.
Всё крохотней
«завтра».
И всё необъятней
«вчера».
Найти бы опору
для этой предзимней поры.
Как долго мы –
в гору.
За что же так быстро –
с горы?!
Остаток терпенья
колотится в левом боку…
Всё реже:
«успею».
И всё невозможней
«смогу».

1982
—————————————————————

Я провозгласил, разместил в голос эти строки в массе навсегда умолкшей тишины этой квартиры и …
Я понял её закладку, как будто воочию увидел, как она, расшевелила губами эти же самые строки поэта, как она позаботилась обо мне, о нас, оставшихся, любящих её, чтобы мы жили не годами и месяцами, и даже не неделями, а днями и минутами каждого дня! Я привёз эту книгу к себе домой, прочитал все страницы с её закладками, я заново как будто открыл для себя Роберта Рождественского, но главное я понял, что кто-то когда-нибудь обязательно придёт и к моим стихам, не парадным входом, а так, проскользнув с чёрного входа в некогда белую душу свою, уставшую от обыкновенных слов (просто или сложно написанных) и какое-то моё стихотворение, совершенно заброшенное в забвение моими куда-то спешащими современниками, и это будет весь смысл моего многолетнего поэтствования. Так всё устроено. Ради одной встречи каких-то нескольких строк и взгляда, строки и голоса, уже не своего, а читательского, который, читая, делает звуки от строк своими, родными, единственными, и звучание свечи строки будет передаваться из уст в уста, из рук в руки, из одной тишины в другую…

Ещё мне стало мучительно жаль… чего именно?

Того, наверное, что толпы людей со стишками, ГОДЫ НАПРОЛЁТ, мусолят свои ОБЫКНОВЕННЫЕ, похожие друг на друга в своей ОБЫКНОВЕННОСТИ, как две капли воды, строки, сложенные в столбики стишулек, а настоящие строки, собственно поэзия поставлена в общую очередь на внимание и прочтение… И ничего нельзя изменить!
Можно залить кровью поэтов полы каждой квартиры каждого человека, пишущего от всей души не дар от Бога, а просто слова, и даже это не поможет. Всенародное, многомиллионное помешательство на стишках, уравниловка талантов и посредственности, настырное усердие графоманов — каждый день и час, каждую минуту (!) делают жизнь миллионов людей — ОБЫКНОВЕННОЙ, земной, ДО гробовой доски… И ещё смеют валить с больной головы на здоровую, поэтов обвиняют в неуважении к своему культурному свинству — публичному стишочничеству на досуге, на костях русской поэзии!

Я стоял, обнимая строки стихотворения Рождественского, в мёртвой тишине квартиры, я нёс на руках эти израненные строки, слышал как тёплая кровь их стекает по моей одежде, а в это же самое время кто-то, например, подсчитывал количество метафор, звучных рифм в стишках очередного конкурса на досуге и между вечным и временным разрасталась пропасть, рождались нечастные дети, которым уже приготовили миллионы ОБЫКНОВЕННЫХ слов, а значит, и судеб, тех развоплощённых слов, которые стали холопскими хозяевами нашей дворянской (нашего двора) мечты и владельцами, поседевшей от ужаса, обезумевшей от горя совести…

—————————————

Мне бы хотелось обратить особое внимание всех людей, неравнодушных к поэзии, на ЧРЕЗВЫЧАЙНУЮ сложность её постижения, которая, во многих случаях, базируется на необходимости для любителя поэзии, рано или поздно, принимать трудные решения относительно самого себя, то есть честно отвечать на вопрос совести: «в каком отношении к непрекращающейся гибели и к прижизненному забвению, охаиванию талантов ты находишься?»

Именно, благодаря этой чрезвычайной сложности постижения, поэзия «отсутствует наедине со всеми» или остаётся неведомой для всех категорий любителей, для всех уважающих себя порядочных людей, вне зависимости есть ли у них литературное или филологическое образование, вне зависимости от декларированной ими любви к тем или иным поэтам и их произведениям.

«Но так же как мало иметь уши, дабы слышать музыку, и глаза, чтобы толковать о живописи, так и для того, чтобы оценивать стихи… Именно профессионалы пера чаще всего не догадываются, что их грамотность и даже литературная начитанность ещё совсем не обеспечивают чутья к поэзии. Нечто другое тут необходимо – что имеет отношении скорее к «составу личности», чем к литературному образованию.» (Ирма Кудрова)

Давайте разбираться, друзья мои, в том числе, поддержавшие эту тему и осудившие её!

Признаюсь, что я со своими стихами, со своим уровнем творчества : слова и восприятия, просто, не могу заставить себя читать стишки как таковые, в том числе стишки потока этой площадки. Делаю колоссальное усилие, чтобы довести до завершения, например, обзор какого-нибудь конкурса. Вынужденное пребывание в стишках в этом случае сходно для меня с нахождением в тесной коморке со спёртым воздухом, в которой все как бы вповалку выкрикивают, по сути, одно и тоже стихотворение, только на разные голоса. Некоторые, впридачу, присобачивают к стишку миловидно навязчивый мотивчик : слюнявое завывание или брутальный хрип ИИ. Текст этого суммарного общенародного произведения напоминает мне текст плаката или лозунга, календаря природы, записку Швейка на сапоге убитого товарища, клятву верности «до основанья, а затем…» на партсобрании завода «Серпом по молоту», страничку из бульварного романа «Хрен редьки не слаще», конспект разговора соседок в автобусе о мировых проблемах на фоне подорожания масла и похолодания, или сценарий мыльного сериала, типа «Мёртвые не потеют, осенью красиво, а богатые тоже плачут»))

Если добавить к какофонии потока непрерывные конкурсы по принципу : «выберем лучших из худших!», или «Пишем стихи со словами: старуха, корыто, разбитое», то, надеюсь, станет понятнее желание граждан поэзии (поэтов и читателей) по возможности увиливать от необходимости сказать кому-то творческий диагноз, что-то, типа : «Спешу вас успокоить, выздоравливающая больная, вы «пишите на ладан», то есть так же угасающе бездарно, как все остальные, только ещё лучше!»)

Приходится держать Язык поэзии за зубами толпы!)) И держать дистанцию от всей массовой словесной диареи и «ночного стихоиспускания» дневных графоманов со стажем.

—————————

Но вернёмся к существенному!

К той сложности постижения поэзии, с коей я начал этот пост.

Что происходит?

Почему даже самые любящие поэзию люди, образованные, отзывчивые, знакомые со многими произведениями практически всех классиков поэзии, остаются вне её как таковой? То есть восхищаются не тем,чем надо бы восхититься, любят вовсе не то, за что поэзия надеется её полюбят и за что поэты душу на алтарь плахи кладут!

Отчего у многих ЭТИХ людей возникает такая двойственность поведения в отношении к поэзии? – Скажем : и Цветаеву любят, и стишки почитывают, пописывают, да ещё в конкурсы их суют, тусовкой восхищаются, аплодисменты принимают, то есть и о поэтах скорбят, и досуг стишками наполняют ничтоже сумняшеся, как бы в параллельном режиме любят поэзию?!

На двух стульях пытаются усидеть.

Вот тут-то, вероятно, и выходит на первый план тот самый «состав личности», о котором в приведённом выше отрывке пишет Ирма Кудрова.

Вот тут-то и возникает вновь «священный трепет». Если относиться к поэзии как Родине, родному дому, матери, отцу, любимой, как к единственному ДОМУ, то, конечно, и со стишками собственными, особенно публичными, притормозишь, и в мероприятиях тусовки принимать участие не будешь. Но почему у одних людей любовь к поэзии означает : родину, дом родной, любимого человека, которого не предать, последний глоток воздуха, исповедь на смертном одре, и т.п. А у других любителей поэзии всё сводится к слову «нравится», «любопытно», «интересно», «в этом что-то есть», «время покажет»… и т.п.?

А потому, что у одних людей есть уже осознание степени сакральной важности поэзии, превосходящей любую, даже самую гениальную прозу чем-то таким сакральным, чем-то таким сплочённым или сжато-концентрированным, какой-то такой пронзительной сплочённостью лазерного луча сознания, которым бессмысленно и опасно даже просто подсвечивать себе шаги в подвале дома в поисках запропастившегося утюга или освещать какое-то помещение для комфортного ужина и чтения; поэзия превосходит всю прозу не краткостью как таковой, а не соизмеримой с нею ёмкостью этой краткости, неважно какая выбрана строка : длинная или короткая и сколько строк уместилось в стихотворение, краткость поэзии — это прежде всего краткость концентрации, то есть невероятно концентрированная мощность неисчерпаемости ассоциаций, плюс к тому метаморфозность образного ряда и сверхудалённость от повествовательности и возможности пересказа, вот именно всё это делает поэзию или состояние сознания под именем поэзия — не от мира сего, чем-то совершенно противостоящим и противоположенным всему содержанию жизни людей, исправно живущих человеческую жизнь, каким бы опытом, интеллектом и образованием они ни обладали! И как же досадно, что со всеми своими возможностями, поэзия котируется у обыкновенных людей лишь как одна из форм их обыкновенности.

Для одних людей – читать произведение поэзии – значит, жить.
Для других, не менее хороших и уважающих себя людей, – читать произведение поэзии – значит, читать, с большим или меньшим удовлетворением от прочитанного, не на уровне вдох-выдох, а так, как обычно смотрят со стороны : текст – это одно, а читающий текст – это другое.

Но не только поэтому большинство якобы знающих и любящих поэзию людей вовсе не постигли её, остались за её пределами, за пределом её беспредельности.

Нет чутья на поэзию!

Любой хороший (то есть более менее ладный в рифмовке и образах, складный по форме, с чувством что-то злободневное говорящий, тему приземлённую или для жизни человеческой раскрывающий) стишок – уже автоматически принимают за поэзию. Но поскольку стишок – это не «штучный товар», это ВСЕГДА И ВСЕНЕПРЕМЕННО ЧТО-ТО ЗНАКОМОЕ, что-то, что вот только вчера или сегодня слышал, что-то, что очень близко находится к тебе сегодняшнему, который такой же как вчера и другим быть не собирается, – вот и возникает чутьё… на хороший, удобный стишок, вот и возникает автоматическое приятие текста, мол, мой, свой в доску, «я тоже так думаю», «прямо мои мысли»…

NB!

И вот эта незатейливая, такая доступная сходу, такая не требующая даже голоса при прочтении – со знакомыми образами, такая приятная на ощупь глазами копия тебя самого или застрахованная от смерти и несчастных случаев простота хуже воровства, вот эта тёплая труба отопления или батареечная близость стишка к тебе – уравновешенному, образованному по диплому, уставшему от быта, постаревшему не просто телом, но уже и душой, никогда в жизни не рискнувшему здоровьем и жизнью за что-то нематериальное, согласному на капельку отдыха от изнуряющего темпа и проблем жизни – прямо-таки бальзам на душу, пей и закусывай, наслаждайся, хвали до одури, что не побеспокоил тебя стишок по-настоящему, не ткул фэйсом в собственную ничтожность, не указал тебе путь вверх, но по поверхности, по поверхности, «попа верхностью» – и даришь ты себе иллюзию, мол, есть у меня чутьё, разбираюсь, едри о мать, в ней, в поэзии!

И все стишульки, стихуёчки, стишата, стишенции от старушенции – всё и навсегда, до последнего удара сердца поэзией теперь называется, все они теперь твои братаны, друганы до гробовой доски, все они вровень с тобой! Тут миллионами слов ворочают! И все солидарны с тобой – от выпускников Литературного института, до сталевара на пенсии : стихи – это здорово! Это для всех и каждого, кому делать нечего, кто измотался, заскучал, приболел, кому отдых нужен от братьев по разуму, они хорошие друзья, приятное общение, хорошее настроение и всё, что волнует твою душу!

И у стишков есть свой алфавит : там на «Ц», например, Цветаева, на «П», например, Петропупкин и Пастернак, и т.д., и т.п.

И в этой общей алфавитной массе, конечно, не грех, и Цветаеву полистать и Пастернаком восхититься – НА ДОСУГЕ, как в гости сходить, в музей, как поесть сытно, поел, поблагодарил от всей души, и дальше пошёл…

Поэтому Вадим Шарыгин, например, со своим стихотворением в преамбуле этой темы, «закрыт» с перевесом в ноль голосов, и это так же нормально, как то, что люди, его хвалившие, нахваливают недавний конкурс со стишатами поголовными! Всё это категории одного порядка. На плоскости выскочек в высоту нет, здесь равенство : «Умри ты сегодня, я – завтра», все одинаково устали и хотят отдохнуть.

Можно это понять?
Можно!

Отдыхайте, друзья мои, и если стишки помогают вам, если стишки для вас, как пивная с хорошей компанией, то я, просто, порадуюсь за вас, что вы нашли для себя отдушину, отраду, и встану в вашу общую очередь, без обид, но с чувством глубокой задумчивости…

—————————————-

«ТЕТ-А-ТЕТ ПОЭТА С ВЕЧНОСТЬЮ»

Так назвал Иосиф Бродский стихотворение Марины Цветаевой «Новогоднее». «Действительность для Цветаевой — всегда отправная точка, а не точка опоры..» — писал Бродский. Для поэзии поводом к стихотворению почти всегда является не реальность, а как раз нереальность. Более того, — продолжает Бродский, — «наличие конкретной, физической реальности, как правило, исключает потребность в стихотворении».

Образованному поэтическому профану Адамовичу, в своё время, всё мерещилась нарочитая выспренность Цветаевой («она постоянно воспаряет безо всякого к тому повода», писал он), Бродский же именно в этом усматривал замечательное достоинство истинной поэзии.

Каковы же признаки поэзии?
Пожалуйста :

Перепады ритмов, новизна образов, оригинальность замысла, богатство лексики, звукопись, при которой смыслы раскрываются только в оглашении, в звучании, в голосе читателя, не переводимость на язык прозы, создание условий, когда сам Язык становится наиглавнейшим содержанием стихотворения, при любой заявленной теме, присутствие так называемой отрицательной способности или пребывание текста в неопределённости, когда правда не может обойтись без вымысла или полуправды… Разрушительной силе «трезвого рассудка» поэзия поэтов от Бога противопоставляет свой величайший дар — умение от чего-то отвернуться, чего-то избежать. Без этого дара просто не может быть поэта! Много пишется прозаичных стихотворений, «в которых больше интеллекта, чем веры, больше слов, чем голоса. Которые больше — выход, чем выдох» (Иосиф Бродский).

И как далеки, даже самые хорошие стишки, от всего этого!

——————————————————

И когда берёшь в руки «Новогоднее» Марины Цветаевой, то озаряешься догадкой что такое «правда небесная», которая «против правды земной».

Что же это за «правда небесная», которая есть у поэзии, и которая выступает, в абсолютном меньшинстве своих носителей против огромной банды стишков с их «правдой земной»?

И та и другая вроде бы правдой называются. Но почему противостоят друг другу?

Поэзия ЗНАЕТ насколько трагична, преступна, безбожна человеческая жизнь и человеческие наука и религия. То есть «правда небесная» — это прежде всего правдивое отношение к действительности. О чём бы ни говорила поэзия, она всегда говорит о трагедии человека. И лишь читатели понаслышке думают, что у поэзии есть стихи о природе, погоде, о чём-то, что облагораживает человеческую жизнь. Нет! Слово Поэзии гораздо глубже, тоньше, интонация поэзии всегда печальна, даже в ворохе радостных слов…

«Правда небесная» — это правда о достоверности или той картинке, которую создаёт сознание внутри себя, которая является, по сути, единственной реальностью человека, вопреки всем потугам стишков и их «правды земной» свести жизнь души человека к тому, что творится вокруг него.

Я пишу стихотворение — я живу.

Написал, первый день после — праздник, «почивание на лаврах».

Второй и последующие — мучительное возвращение в ад человеческий, не потому даже, что войны, старение, несправедливости, подлости, гонения и т.п. А поскольку, сознание вынуждено возвращается в такое состояние, в котором удобно и комфортно только плоским, поверхностным, инертным людям, плывущим брёвнами по течению, бредущим. как осёл в гору, везущий поклажу альпиниста. Жизнь под управлением потока, топлы, безликости, как в беспаспортном колхозе «Большое дышло», с трудоднями, вместо денег, крошками хлеба вместо хлеба…

Это не значит, что я не умею смеяться и радоваться, шутить, балагурить, отдыхать, наслаждаться мгновением, и т.п. Конечно умею, но ЖИЗНЬЮ я называю то состояние, когда делаю мысленно всё то же самое, но не на фоне заплёванных тротуаров и судеб, безногих солдат и офицеров, безотцовых детей, обколотых подростков, оплаканных могилок, осмеянных талантов, охаянных мечтателей! Когда счастье не на чужом горе, когда здоровые дядьки и тётки, старухи и старички не шамкают стишками, нахваливая друг друга и весёлый досуг на моей крови, на крови Цветаевой и Есенина, Рубцова и Тарковского, на крови и распятии всех, кого любят, почитают и почитывают!

П о т р я с е н и е от торжества ничтожного!
Шок …
Стыд и горечь!

Вот, что я например испытал от недавнего конкурса на форуме. «КИНО» ужаса, очередная порция 100% — ного примитива, торжества убожества бездарных слов, мыслей, пира во время чумы.
А сколько ещё таких мероприятий впереди — сотни, тысячи, годами,…

ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА ЛЮДИ?
ЭТО ХОРОШИЕ, ДОБРЫЕ ЛЮДИ,
ТАКИЕ ЖЕ УБИЛИ ЕСЕНИНА, РАСПЯЛИ ЛЕГЕНДАРНОГО ХРИСТА…
ОНИ ВСЕХ УБИВАЮТ, КТО ВЫШЕ ИХ, НЕНАРОКОМ, ПРОСТО, ПОТОМУ ЧТО ДОБРО У НИХ ПОСТАВЛЕНО НА ПОТОК ОДИНАКОВОСТИ,
И ОНИ НЕ В СОСТОЯНИИ ХОТЯ БЫ ЗАДУМАТЬСЯ О ВУЛЬГАРНОСТИ ПРОИСХОДЯЩЕГО!

Наивный, мне всё кажется, что могу что-то изменить, что десятки тысяч людей на досуге вдруг изменятся, проникнуться, одумаются, что поэзия восторжествует хотя бы раз в жизни, когда ни одно из поданных не будет принято… Дон Кихот несчастный!)

Улыбаюсь

Я беру в руки «Новогоднее»,
я беру на руки смерть одного поэта, ставшую одной на двоих.
и голосом отгораживаюсь от блевотины творческих будней моих современников,
готовых растерзать меня, отвергающего напрочь их дешёвую, как душа в теле, «правду земную»,

они нас всех поубивают…

Но мы, раз, два , три и обчёлся, мы другие в высоту своего Неба.
Они видят это Небо, только отражённым в луже под ногами,
Им НЕ НАДО ЭТОГО НЕБА!
Они любят поэзию, как красивую надпись на надгробии, любят вскользь, мимоходом, исподлобья, сверху вниз, с кнутом по глазам, мол, знаем мы тебя, Поэзия,
ты такая же, как мы все…хорошая…

Истекает строчками «Новогоднее»…

Марина Цветаева

С Новым годом — светом — краем — кровом!
Первое письмо тебе на новом
— Недоразумение, что злачном —
(Злачном — жвачном) месте зычном, месте звучном
Как Эолова пустая башня.
Первое письмо тебе с вчерашней,
На которой без тебя изноюсь,
Родины, теперь уже — с одной из
Звезд… Закон отхода и отбоя,
По которому любимая — любою
И небывшею — из небывалой.
Рассказать как про твою узнала?
Не землетрясенье, не лавина.
Человек вошел — любой — (любимый —
Ты). — Прискорбнейшее из событий.
— В Новостях и Днях. — Статью дадите?
— Где? — В горах. (Окно в еловых ветках.
Простыня.) Не видите газет ведь?
Так статью? — Нет. — Но… — Прошу избавить.
Вслух: трудна. Внутрь: не христопродавец.
— В санатории. (В раю наемном.)
— День? — Вчера, позавчера, не помню.
В Альказаре будете? — Не буду.
Влух: семья. Внутрь: всё, но не Иуда.

С наступающим! (Рождался завтра!) —
Рассказать, что сделала узнав про…?
Тсс… Оговорилась. По привычке.
Жизнь и смерть давно беру в кавычки,
Как заведомо-пустые сплёты.
Ничего не сделала, но что-то
Сделалось, без тени и без эха
Делающее!
Теперь — как ехал?
Как рвалось и разорвалось как —
Сердце? Как на рысаках орловских,
От орлов, сказал, не отстающих,
Дух захватывало — или пуще?
Слаще? Ни высот тому, ни спусков
На орлах летал заправских русских —
Кто. Связь кровная у нас с тем светом:
На Руси бывал — тот свет на этом
Зрел. Налаженная перебежка!
Жизнь и смерть произношу с усмешкой,
Скрытою — своей ее коснешься!
Жизнь и смерть произношу со сноской,
Звездочкою (ночь, которой чаю:
Вместо мозгового полушарья —
Звездное!)
Не позабыть бы, друг мой,
Следующего: что если буквы
Русские пошли взамен немецких —
То не потому, что нынче, дескать,
Всё сойдет, что мертвый (нищий) всё съест —
Не сморгнет! — а потому, что тот свет,
Наш, — тринадцати, в Новодевичьем
Поняла: не без- а все’-язычен.

Вот и спрашиваю не без грусти:
Уж не спрашиваешь, как по-русски
— Nest?1 Единственная, и все гнезда
Покрывающая рифма: звезды.

Отвекаюсь? Но такой и вещи
Не найдется — от тебя отвлечься.
Каждый помысел, любой, Du Lieber,2
Слог в тебя ведет — о чем бы ни был
Толк (пусть русского родней немецкий
Мне, всех ангельский родней!) — как места
Несть, где нет тебя, нет есть: могила.
-Всё как не было и всё как было.
-Неужели обо мне ничуть не? —
Окруженье, Райнер, самочувствье?
Настоятельно, всенепременно —
Первое видение вселенной
(Подразумевается, поэта
В оной) и последнее — планеты,
Раз только тебе и данной — в целом.
Не поэта с прахом, духа с телом,
(Обособить — оскорбить обоих)
А тебя с тобой, тебя с тобою ж,
— Быть Зевесовым не значит лучшим —
Кастора — тебя с тобой —
Поллуксом,
Мрамора — тебя с тобою, травкой,
Не разлуку и не встречу — ставку
Очную: и встречу и разлуку
Первую.
На собственную руку
Как глядел (на след — на ней — чернильный)
Со своей столько-то (сколько?) мильной
Бесконечной ибо безначальной
Высоты над уровнем хрустальным
Средиземного — и прочих блюдец.
Все как не было и все как будет
И со мною за концом предместья.
Всё как не было и всё как есть уж
— Что списавшемуся до недельки
Лишней! — и куда ж еще глядеть-то,
Приоблокотясь на обод ложи,
С этого — как не на тот, с того же —
Как не на многострадальный этот.
В Беллевю живу. Из гнезд и веток
Городок. Переглянувшись с гидом:
Беллевю. Острог с прекрасным видом
На Париж — чертог химеры галльской —
На Париж — и на немножко дальше…
Приоблокотясь на алый обод,
Как тебе смешны (кому) «должно быть»,
(Мне ж) должны быть, с высоты без меры,
Наши Беллевю и Бельдеверы!
Перебрасываюсь. Частность. Срочность.
Новый Год в дверях. За что, с кем чокнусь
Через стол? Чем? Вместо пены — ваты
Клок. Зачем? Ну, бьет, — а при чем я тут?
Что мне делать в новогоднем шуме
С этой внутреннею рифмой: Райнер — умер.
Если ты, такое око — смерклось,
Значит жизнь, не жизнь есть, смерть не смерть есть,
Значит — тмимся, допойму при встрече! —
Нет ни жизни, нет ни смерти, — третье,
Новое. И за него (соломой
Застелив седьмой — двадцать шестому
Отходящему — какое счастье
Тобой кончиться, тобой начаться!)
Через стол, необозримый оком,
Буду чокаться с тобою тихим чоком
Сткла о сткло? Нет — не кабацким ихним:
Я о ты, слиясь дающих рифму:
Третье.
Через стол гляжу на крест твой:
Сколько мест — за’городных, и места
За’городом! и кому же машет
Как не нам — куст? Мест — именно наших
И ничьих других! Весь лист! Вся хвоя!
Мест твоих со мной (твоих с тобою).
(Что с тобою бы и на массовку —
Говорить?) что — мест! а месяцов-то!
А недель! А дождевых предместий
Без людей! А утр! А всего вместе
И не на’чатого соловьями!

Верно плохо вижу, ибо в яме,
Верно, лучше видишь, ибо свыше:
Ничего у нас с тобой не вышло.
До того, так чисто и так просто
Ничего, так по плечу и росту
Нам — что и перечислять не надо.
Ничего, кроме — не жди: из ряду
Выходящего (неправ из такта
Выходящий!) — а в какой бы, как бы
Ряд — вошедшего б?
Припев извечный:
Ничего хоть чем-нибудь на нечто
Что-нибудь — хоть издали бы — тень хоть
Тени! Ничего, что: час тот, день тот,
Дом тот — даже смертнику в колодках
Паматью дарованное: рот тот!
Или слишком разбирались в средствах?
Из всего того один лишь свет тот
Наш был, как мы сами только отсвет
Нас, — взамен всего сего — весь тот свет.

С незастроеннейшей из окраин —
С новым местом, Райнер, светом, Райнер!
С доказуемости мысом крайним —
С новым оком, Райнер, слухом, Райнер!

Всё тебе помехой
Было: страсть и друг.
С новым звуком, Эхо!
С новым эхом, Звук!

Сколько раз на школьном табурете:
Что за горы там? Какие реки?
Хороши ландшафты без туристов?
Не ошиблась, Райнер — рай — гористый,
Грозовой? Не притязаний вдовьих —
Не один ведь рай, над ним другой ведь
Рай? Террасами? Сужу по Татрам —
Рай не может не амфитеатром
Быть. (А занавес над кем-то спущен…)
Не ошиблась, Райнер, Бог — растущий
Баобаб? Не Золотой Людовик —
Не один ведь Бог? Над ним другой ведь
Бог?
-Как пишется на новом месте?
Впрочем, есть ты — есть стих: сам и есть ты —
Стих! Как пишется в хорошей жисти
Без стола для локтя, лба для кисти
(Горсти)?
— Весточку, привычным шрифтом!
Райнер, радуешься новым рифмам?
Ибо правильно толкуя слово
Рифма — что’ — как не’ — целый ряд новых
Рифм — смерть?
Не’куда: язык изучен.
Целый ряд значений и созвучий
Новых.
— До свиданья! До знакомства!
Свидимся — не знаю, но — споемся!
С мне-самой неведомой землею —
С целым морем, Райнер, целой мною!

Не разъехаться — черкни заране.
С новым звуконачертаньем, Райнер!

В небе — лестница, по ней с Дарами…
С новым рукоположеньем, Райнер!

— Чтоб не за’лили держу ладонью. —
Поверх Роны и поверх Rarogn’a,
Поверх явной и сплошной разлуки
Райнеру — Мариа — Рильке — в руки.

Bellevue, 7 февраля 1927

————————————————————

Не реальные отношения, а прежде всего сама смерть Рильке явилась главным толчком к созданию этого великого поэтического произведения. Да, Бродский прав, Цветаева как бы пользуется поводом показать на какой острой грани, на каком краю пропасти существует поэзия, как осыпается последняя земля под ногой поэта.. Строчки-комья, строчки-камни, строчки-птицы с изломанными крыльями… А вы, современники и потомки, вы уже догадались о чём-то?! Вы всё такие же, с камнями в руках, ну, кто первый бросит камень, кто без греха? И камни обыкновенных слов летят в голову Поэзии.. И нет им конца и краю…

————————————-

Спасибо, Сергей, за пожелание «ноши», типа, вот убьют, тогда и поговорим!

«Ирония» в том, что я действительно ещё живой, извините за эту оплошность, и моё прижизненное забвение, которое обеспечивают моему творчеству добрые, уважающие себя люди, как бы любящие поэзию, ни в какое сравнение не идёт с той каторгой и голгофой, которую создали моим предшественникам такие же добрые, образованные, уважающие себя убийцы поэтов и поэзии. Однако, не забудьте, что сволочей хватает на все времена!) Это талантов всегда дефицит, мало так же тех, кто руку подаст помощи и поддержки в трудную ежедневную минуту. Но наблюдателей с умным видом. взирающих на то, как гнобят, замалчивают, охаивают поэтов-талантов, всегда предостаточно. Это и графоманы, то есть активно-агрессивные посредственности, и всевозможные пенсионеры духа, то есть приземлённые или обыкновенные в чувствах и восприятии люди, это весь штат редакций, редколлегий, жюри конкурсов, администраторов литературных ресурсов, это такое огромное количество прекрасных людей, что если бы они выстроились в цепочку, то она точно соединила бы по линии времени уже погубленных с ещё погибающими у всех на глазах!

Так происходит, я имею в виду непрекращающееся прижизненное забвение и погубление лучших из лучших, потому что у значительной части губителей, просто напросто, нет глубокого в высоту представления о поэзии, о её ценностях, миссии на земле, о себестоимости её усилий, о её сути и сущности. Но не только это. И графоманы, и многие другие, те кто себе на уме относительно происходящего, вполне способны отличить талантливое Слово от любого просто хорошего стишка. Но их совесть, доброта и внимание, их любовь к поэзии строго заканчивается там, где, вдруг, перед ними возникает творчество, действительно превосходящее весь массив, прежде всего, добротных или хороших стишков, в том числе стишков их собственных, которые они как бы узаконили и приняли считать за поэзию.

Талант губят, не плохие — люди, стишки — а ХОРОШИЕ.
Талант прижизненно умирает от рук тех, кто знает что делает!

Талант не нужен приятной компании людей, у которых всё на своих местах : там клоны клепают, здесь мораль молотком в головы вбивают, за углом творчески ремонтируют стишки, прямо по курсу выбирают «лучших из худших» в конкурсах для отдыха посредственностей на досуге,, типа «напиши стишок со словом «хрень», подсчитывая для определения победителей количество метафор, запахов, звуков и чуть ли ни букв в словах. Есть ещё самообман : филолог со стажем не может поверить что этого недостаточно для постижения поэзии, знаток правил стихосложения не может поверить, что этого архи недостаточно для постижения поэзии, и т.д.

Люди тусуются годами, приятно общаются, в смысле, хвалят взаимно друг друга за одинаковость, сходу понятность своих творений, они быстро и безо всяких усилий узнают себя в другом, таком же обыкновенном творческом человеке, и благодарны ему уже за то, что не напоминает, не намекает даже, на трагедию пустоты целой прожитой жизни. Осуществляется разнообразие ничтожного! Это разнообразие и поддерживают благообразные фарисеи, которые справедливо гнали этого пророка-выскочку, возмутителя спокойствия, предложившего, вместо ежедневного взноса от души, вклад самоотверженности в какое-то, не понятное им, «Царствие Небесное»!

Доминирующим представлением о поэзии является то, в котором она представляется, максимум, как художественная раскраска или отдушина для обыкновенного, не развивающегося, остановившего духовный поиск человека, живущего в своём «царствии земном». И церберы, цепные псины, которые стоят на страже этого милого времяпрепровождения ничего бы не смогли сделать, если бы им, тем или иным образом, ни помогали рядовые участники отбываловки, обменивающие совесть на возможность публично демонстрировать посредственность, и тем самым, хотя бы как-то сохранить статус кво своего остановившегося пути развития.

Дело не в признании или непризнании, дело в том, что обыкновенное не бывает постоянным, оно, как хорошее болото, топит душу человека, скукоживает её до такого маленького объёма, который становится полностью прикладным, то есть к моменту последнего удара сердца все образованные по диплому, все ловко обманувшие себя любители досуга, оказываются перед единственной правдой : придётся умереть полностью, такой минимальной душе, которая стала похожа на стишок, нет места на Небе, не потому что Небо такое строгое, а просто потому, что Небо это более высокий уровень состояния сознания, это несравнимо более глубокий или тонкий уровень восприятия, и все «ерои» земного существования, со всеми регалиями земного опыта, все УЗКИЕ специалисты, все доброделы, послушные исполнители и почитатели потока, остаются у разбитого корыта, им НЕЧЕМ жить на Небе, а на земле ресурс тела тоже закончился и судя по развитию событий цивилизации грабежа и разбоя, другого шанса на земное воплощение может и не предоставиться, то есть ни читатели, ни писатели, ни богу свечка, ни чёрту кочерга, ни на земле, ни на небе…

Так что не в признании дело, а в том, что поэзия может помочь человеку выйти на следующий уровень существования, который всегда выше прежнего.
Так всё устроено.

Могу ошибаться!
А что, если не ошибаюсь?
Так или иначе, Вы можете хотя бы задуматься обо всём сказанном, прежде чем с гонором умного земного человека всё отвергните!)

——————————————

Между поэзией и стишками лежит препятствие непереходимое : могилы и сама гибель талантливых в слове и восприятии поэтов от рук и при попустительстве хороших людей, которые, как всегда, не смогли, не поняли, не успели, не заметили, не знали… Поэтому, вместо прижизненного признания важности отличия поэзии от хороших и плохих стишков, в каждом времени имеется только прижизненное непонимание, неуспевание, незнание, нежелание, невозможность и небрежение.

Большое хотя и «видится на расстоянии», но расстояние это, каждый проклятый раз, больше, чем жизнь большого поэта. Если бы было по другому, то и жизнь человеческая была бы совсем другой.

Это окровавленная норма каждого времени : временные люди не знают, не чувствуют, не принимают, не понимают вечное.
Поэзия СОЗДАЁТ жизнь. Хорошие и плохие стишки, хорошо и плохо, соответственно, ОПРОЩАЮТ жизнь.

Мало кто может даже догадаться о том, в каком тотальном одиночестве находится лучший, то есть талантливый и в Слове, и в восприятии, находится большой поэт, то есть веками и эпохами ворочающий, как будто вращающий чайную ложечку в стакане, или создающий ключевые акценты или условия развития души на фоне широчайшего и глубочайшего в высоту обобщения явлений, событий внутренней жизни человека!

Тотальность одиночества лучшего поэта каждого времени включает в себя не просто какое-то большое количество непонимающих совершенно, не просто большое количество озлобленных завистников, но в главном, само время и всё врЕменное и временнОе, вместе со всем тем вполне достаточным для культурной жизни количеством приятного досуга, которым охвачены сотни тысяч так называемых любителей поэзии.

Противостоять ВРЕМЕНИ — вот задача бОльшего, чем понятие Время, поэта.
Поэт создаёт Вечность. Его Слово нельзя «понимать» привычным образом, его речь и правда — не от мира сего, и не для мира сего.

NB! Большой поэт — чужой среди своих, чужой в родном в доме, где уважают себя больше, чем поэта и поэзию, где все всё уже знают, где всем всё ясно и понятно, сходу и по быстрому, где все «одинаково разнообразные», где любое количество моря становится лужей, а всё огромное небо в ней же и умещается; где уже не смеют возразить самому себе, где уже опоздали оглянуться на себя и умерли задолго до окочура своего тела!

Мы читаем одни и те же стихи, ходим по одним и тем же улицам, смотрим на одно и то же небо, живём на одной планете, но

В РАЗНЫХ ВСЕЛЕННЫХ!

Вы наблюдаете нашу гибель и кровоточение нашего Слова, наше счастье не принадлежать вам и наши радости освободиться от вашего счастья на крови, нашу свободу от толпы и наше служение Языку, вы купаетесь в нашей крови и в нашей любви, которая выше, чем поддакивание вам, нахваливание вас, которая любит вас правдой о том, какие вы есть и каими могли бы быть.

Вы не понимаете ТАКОЙ честной любви, вы не готовы к поэзии как таковой, как бывает не готов человек начать сначала, в том числе в разгаре или под занавес собственной жизни. Инстинкт самосохранения выше призрачной манки какой-то неведомой тайны, какого-то «царствия небесного» или высшего состояния сознания, под именем ПОЭЗИЯ. Для вас поэзия — это просто плед на ночь, пейзаж на стене комнаты, клубника со сливками в креманке, это публичное высказывание от всей души в столбик без спросу совести, это приятная компания, задушевный разговор, краткое содержание прозы и приятно пахнущие розы, не более того.

И будут гибнуть ребята на фронте, и будут рождаться несчастные дети у несчастливых матерей, и будут махать пустые руки над пустыми кастрюлями, и будут шапками закидывать патриотизм на «ура», и будут старые поглупевшими, а молодые отупевшими, но НИЧТО и НИКТО не изменит порядка вещей, когда обыкновенное, став синонимом омерзительного, будет господствовать над жизнью к смерти, под дудочку стишков уводя строй двуногих душ в бездну невменяемости…

Поверх времён раскрывает трагедию людей со стишками великий противник отбываловки,
погубленный Михаил Лермонтов в концовке стихотворения «Дума»:

«…Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом».
1838 г.
—————————————————————————————

ПОЭЗИЯ ГИБЕЛИ

1.

Ещё одна
скатилась по щеке –
на петербургский снег каналов и мостов,
уставшая и умерщвлённая минутной стрелкой, –
слеза скупого времени временщиков…

Потерянные в высоту,
как торцевые стены без окон,
как позабывший взмах руки балкон,
Слова мои – спадают медленно в бездонный чан,
в бездомный звёздный купол.

Закрыто небо, как глазищи старых кукол…
Ресницы сомкнуты, распахнуты, еловый
Спит под ногами путь и тень от слова,
Короткая как век, легла :

давным-давно,
темным-темно.

Спит тишина… И так заведено:

В глаза людей молчишь и остриём минутной стрелки
Останки жизни на фарфоровой тарелке
Цепляя, отправляешь прямиком
В раззявленные пасти львов привратных,
С их каменными гривами знаком –
Ладонями, и узнаёшь в приватных
Обмолвках с бьющимся об лампу мотыльком:

Мы догораем здесь:
кто крыльями, кто спичкой, кто свечою, кто пожаром
За чеховским мансардным злым окном…
И в силуэте осени поджаром,
И в старчестве заброшенном, больном –

У г а д ы в а е т с я – слепой и нищий,
Отсутствующий, жалкий смысл пути.
Насажаны на колья вех умищи
Вождей, им Рубикон не перейти…

Стоим, обнявшись, тихий край обрыва :
Окна и пропасти, и постамента, и строки…
И даль далёкая, как лань пуглива.
И котлованы крови, став течением реки, –

Смывают имена тоски, разлук смертельных свитки…
Остановить подсчёт или в набат?
Но воздух осени –
как глубока, покойна, по щеке слеза и капля с ветки,
Как на арене – замер цирк и рухнувший с трапеций акробат…

Отныне, тишина на свете – гробовая.
Нет ни поэтов, ни поэзии, нигде…
Лишь облака, на осень уповая,
Отсутствуют в сомкнувшейся воде.

2.

«…Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». ..»
Анна Ахматова

Не стеснённые часом ночным шли Москвой, ворковали
Голубями над моросью тусклых фонарных столбов –
Души агнцев, закланье которых постигнешь едва ли…
Эхо шаркает. Голос осмыслен губами:
«Я к смерти готов».

Огибающий в камне согбенного Гоголя… Спину
Ещё видно сквозь век, он, минуя минуту, пройдёт
Опекушинский камень… Опешившим голосом вскину
К звёздам севера – тёплую молодость южных широт!

Ночь довлеет над стрелкой, над стрельчатой участью строчек,
Круг за кругом звучащей в оглохших часах городских.
Косоротая в окриках мгла в суете проволочек
Опрокинет напитанный кровью, залапанный стих.

Бросит под ноги – строки его и меня вместе с ними!
И к уставшему камню от Гоголя, в злой простоте,
Подведут нас, и дрёму безропотной осени снимет
Ночь с ресниц, совлечёт пепел с плеч … Я пойму: просто, те,

Кто проходят вокруг, век за веком, бульвар за бульваром –
Не постигнут никак: гоголёк, гоголь-моголь строки.
Не стеснённые этим, в стихе безалаберно старом,
Огибая судьбу, покидали бульвар старики:

Уходил гражданин шума времени, жрец Антигоны,
Уходил, вместе с мёртвыми душами душных времён,
Ставший камнем, закройщик: – Дли «Пли!» или метр погонный,
Три аршина бульвара – для каждого, ям(б)ы имён!

Окончательный вариант концовки:

Не стеснённые : грогом и Григом, и бригом летящим
По волнам детских луж, шли, срока за строкой, старики.
Сквозь бульварность шаги! Как стихи, шорох мороси тащим,
Постигая, как сгинувшим в профиль, –
в анфас пристегнут номерки…

Отвергнутый вариант:

И витает, как листья над осенью, лепет лепнины:
И «ау», и аулов пиалы, и «сми-ирна!» штыков;
Слух ласкают «Паяцы» Ласкало, чтит лепеты Нины,
Той, Заречной – словесный слепой живописец
пропащих веков…

3.

Нет, не упрощайте наши судьбы,
Лишь смотрите свысока на глубину.
Оглушая шелест шествий, суть бы
Позабыть скорей, я в высь втяну
Шар воздушный, если не с о рв ётся,
То ещё на чуточку, на миг
Станет больше сна, пускай с о вр ётся
Быль, я к смутной ясности приник
Вымыслом, слагаю небылицы,
Строк вечнозелёных немоту,
Дальняя дорога не пылится,
Просто, гулко прячет в темноту –
Топот смыслов, шар земной на нитке
Я держу в руке, едва с Е2
Не пошёл на Е4, скрипы Шнитке –
Сны оркестра, что ж, как дважды два,
Прост ответ.. Не упрощайте только
Дольний шёпот строк и нас самих!
Пыль столбом от выбитого толка
Из орнамента ковра, добудет стих
Зренье – ничего вокруг не видя –
Только слепок ускользнувших грёз,
Чтобы исчезающий Овидий
Песню ветра на руках вознёс.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2023
Свидетельство о публикации №123100903716

-------------------------------------------

Расширяем тему : поговорим о возможности признания поэзии как таковой в массовой среде графоманов, любителей поэзии понаслышке и просто милых производителей публичных стишков.

Поэзия видна и различима только поэтическими людьми.

Что представляет собой «поэтический человек»?

Это человек поэтически мыслящий. Точнее говоря, это человек, который способен воспринять достоверность, а не просто действительность.

Достоверность отличается от действительности тем, что включает в себя ВСЮ правду о реальности, которая невозможна без полуправды или вымысла.

Поэтический человек – знает, что «понимать» поэзию в общепринятом смысле слова, то есть подходить к поэзии с инструментарием повседневной логики, присущей, например, научному методу познания, совершенно бесполезно и неверно!

ВОСПРИНИМАТЬ ПОЭЗИЮ, ЭТО СОВСЕМ НЕ ТО ЖЕ САМОЕ НЕЖЕЛИ ЗАДАТЬСЯ ПРИВЫЧНЫМ ВОПРОСОМ : «О ЧЁМ ТАМ СКАЗАНО?», СООТВЕТСТВЕННО, НИ ПОДОБНЫЙ ВОПРОС, НИ ВСЕВОЗМОЖНЫЕ ОТВЕТЫ НА НЕГО НИЧЕГО НЕ ДАДУТ ТОМУ, КТО ТАКИМ ОБРАЗОМ ПОПЫТАЕТСЯ ПОСТИЧЬ ПОЭТИЧЕСКУЮ РЕЧЬ ИЛИ ЯЗЫК ПОЭЗИИ.

Восприятие поэтического текста надо начинать задолго до момента его прочтения. Нужен ИНОЙ ВЗГЛЯД, нужен ИНОЙ МИР внутри себя, нужно обладать ПОЭЗИЕЙ ЖИЗНИ, прежде чем приступать к постижению ПОЭЗИИ СЛОВА.

Привычного «СОДЕРЖАНИЯ» в произведении поэзии нет!
Поэзия не доклад, не сумма фактов, не перечень инструкций, не сборник сентенций моральных. Она не повышает уровень информативности о чём-либо у кого-либо, ей плевать на ожидаемый от неё некоторыми неискушёнными читателями итог, типа : «мораль той басни такова». Поэзия не информирует, не разъясняет, не уточняет обыкновенное.

Её КРАТКОСТЬ ЕСТЬ СЕСТРА ТАЛАНТА, А НЕ ПОДРУГА ДЛЯ ЛИКБЕЗА НЕДОРАЗВИТОГО ЧИТАТЕЛЯ, ТО ЕСТЬ КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ ВОВСЕ НЕ ТА КУЦАЯ МЫСЛИШКА СТИШКА, КОТОРУЮ ВЫДАЮТ ЗА ТАЛАНТЛИВОСТЬ ПОСРЕДСТВЕННЫЕ СТИХОТВОРЦЫ, ПЕРЕМУСОЛИВАЯ ОБЩЕИЗВЕСТНОЕ, ОСУШАЯ ГЛУБОКОЕ И ВЫРАВНИВАЯ ВЫСОКОЕ ПО ВЫСОТЕ ТАБУРЕТКИ, НЕТ, ОТНЮДЬ НЕТ, КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ – ЭТО НЕ УПРОЩЕНИЕ ЯЗЫКА, НЕ КРАТКОСТЬ ЭС-ЭМ-ЭСКИ!

КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ ЕСТЬ КРАТКОСТЬ ДВИЖЕНИЯ СОЗНАНИЯ ЦЕНИТЕЛЯ ПОЭЗИИ ПО АССОЦИАТИВНОМУ РЯДУ, СОЗДАННАЯ ТАЛАНТЛИВЫМ ПОЭТОМ ИЗ ОРИГИНАЛЬНЫХ ОБРАЗОВ, РАКУРСОВ И АНФИЛАДЫ СМЫСЛОВ!

КРАТКОСТЬ ПОЭЗИИ ЕСТЬ СЕСТРА ТОГО, КТО ТАЛАНТЛИВ В ВОСПРИЯТИИ ЕЁ ЦЕННОСТЕЙ, ЕЁ ТАЙНОГО ОЧАРОВАНИЯ!

----------------------------------

ВТОРНИК 6 ОКТЯБРЯ

«Они бы вилами пришли вас заколоть
За каждый крик ваш, брошенный в меня»
Сергей Есенин


Здесь судьба стала участью, вдрызг опьянела!
Вся хмельная, вся в стельку, шатаясь, мычит...
Посреди «два плюс два», в доску требуя мела,

Запинаясь рукой: «Не рабы мы..»... Вдруг, м ч и т –

Об асфальт головой – Ох, порыв! – Шибануло!
Окровавленный взгляд тонет на мостовой
В отработанной луже фабричного гула.
Смрад заплёванных слёз. Со штыком часовой –
Сторожит шевелящийся ритм сердца в робе :
Лик, охлёстанный грязью в шеренгах по три.

– Это бывший поэт, бивший в дверь? – Он же, вроде...
– Взгляд с подтёком, но тот же, небесный, смотри,

Как в зрачке отражается неба краюха,
Как виднеются губы, как болью силён...

– Ну, давай, отпусти его к маме, Илюха, –
Дрогнул вымокший голос, как ветками клён, –
Покатился на стылый асфальт и застыли...
И застигли... И за го мо ни ла листвой

Облетевшая осень...

За гибель!
За стылость –

Опоздавших шагов!
Вдруг, мотнул головой –

Непокрытой, молчал помешавшийся вторник!
Комкал дождь водосток... С тенью выронил свет,
Прослезился зрачок фонаря... Я поборник –
Обездоленной правды : вас каждый раз нет,
С умным видом профаны, строк простолюдины,
Всё у гибели просто : стать, просто, толпой!
Ледовитые взоры ворочают льдины
Твёрдых слёз на потом! Гимн осенний допой,
Стылый ветер, сквозняк расхлебененных окон!

Пусть щербатые рты шепелявят мотив :

Как из кожи стихов, как из нервных волокон
Шьют станки красоту... На порог не пустив
Этот всхлип, эту брагу хмельного задора,
В чинный дом не приходят с запястьем в крови,
С поперёк вен тоской.. Длинный шарф, Айседора,
Насмерть вьётся, смотри, диким смехом взреви,
Над округой веков, что меняют фасоны;
Над фокстротом из ног кувырком, из огней!

Умерла тишина. Лишь просвет стенки сонный
Освещал до угла дождь с походкой теней.


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126100604198

----------------------------------------------------

Произведения поэзии доступны всем, двери поэзии открыты для прочтения, однако, рассчитаны они исключительно на ценителей, на искушённых в поэзии читателей, то есть на поэтических в мировосприятии людей. Непоэтические люди, а их абсолютное большинство в среде людей со стишками, среди участников околопоэтических сайтов, не в состоянии насладиться, увлечься поэтической речью, поэзия априори не для них, таких, какими они являются на момент своего стишочничества, то есть поглощённые процессом производства стишков или суррогатов поэзии и нахваливанием "братьев по разуму", таких же профанов, каковыми сами являются.

Поэзия и поэты не тратят время на таких людей. Абсолютно бесполезно и бессмысленно что-то объяснять и доказывать непоэтическому по сути своей человеку, который ещё задолго до любых строчек поэзии находится в таком дальнем далеке от неё, что никаким образом сближение и тем более постижение поэзии для него невозможно.

Это аксиома. Поэзия для граждан поэзии (читателей и поэтов), стишки для антипоэтических и непоэтических людей, из которых получаются прекрасные гонители, душегубы Искусства поэзии, весь отряд деградирующей части обывателей досуга, стареющих не только телом, но и душой. Провидение уже махнуло на них рукой, они умирают не в Небо, а в землю, в них активно работает часовой механизм самоисчезновения на всех планах бытия. Это неприятная правда, но и шансов на спасение из очереди на смерть души жизнь каждому из них предоставляет предостаточно, они делают свой выбор, доживают жизнь, как правило, озлобленными, мелочными, маленькими в духе людьми, полностью остановившими себя в развитии благодаря завышенной личной кичливости, типа : "я филолог со стажем", "я в стихосложении разбираюсь", "я строчки стишков успешно редактирую годами", "я признанная бездарь, победительница конкурсов, где выбирают лучших из худших", а "я всю жизнь на шедевры искусства глазею", "я Литературный институт закончила", "я Советский Союз люблю, как алкоголик хорошую закуску", и т.д., и.т.п.

В отношении поэзии всё вышеперечисленное, само по себе, к ней даже не приближает. "Пустые жесты над пустыми кастрюлями", или "давно разоблачённая морока".

Пенсионеры досуга, с пустомельством и перебранкой в пустых темах на форумах, озлобленные на талантов, на каждого, кто пытается развиваться, кто готов к честной самооценке, эта читательская чернь, как называла их Марина Цветаева, представляет собой "воронью слободку", отбросы потенциальной аудитории искусства, какими бы должностями, регалиями они себя не обвешали. ПШИК! - вот единственное, что остаётся после них в искусстве - ни помощи талантам, ни развития собственной души или сознания, ни творческого вклада, ни единого озарения и постижения того, на что они десятилетиями глазели, потому только, что не смогли преодолеть самоуверенность в достаточности своего опыта по диплому, по стажу, по формальным признакам привыкли причислять себя к категории людей разбирающихся в культуре и искусстве. Вся их "культура" сводится к культурному досугу, в лучшем случае, который обеспечивает разнообразие ничтожного и гнобит любого, в ком зарождается мятеж против положения дел. А вся их причастность к искусству сводится к поверхностным взглядам, оценкам и неумению отличить лучшее от хорошего.

Они любят разглагольствовать о нарциссизме талантов, о "Гордыне", видимо, как продолжении "Горздрава" и "Горгаза")), их стишульки отдают простотой, которая хуже воровства, или типовым многоэтажным домостроением имени Эльдара Рязанова), их манера общения напоминает бросание камней в голову собеседника или лай бешенной собаки, их мораль с наганом в руке расстреливает с нею несогласных, поучает "без права переписки", их патриотизм шапками закидывает горе матерей и вдов, всю окровавленную цену дешёвого апломба, их души почернели, мысли сузились до размера узости "узкого специалиста", их бог найден, они всё уже знают, во всём разбираются, ни тени сомнения, ни йоты самокритики. Многим из них несвоевременно оказывается психиатрическая помощь и поэтому, вместо попыток общения или увещевания их, лучше держаться от них подальше, сберегая любовь и милосердие, нежность и братство, глубину высоты взгляда и желание общаться для тех, кто действительно готов к переменам в себе.

На двух стульях - с гражданами поэзии и с пенсионерами духа - не усидеть никому. И первые отвернуться, и вторые сожрут с потрохами!
У жизни есть свой "Чёрный список" для людей, живущих в последний раз. Не зря дошла до нас мысль учителей древности : «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».

Не стоит иметь никакого дела с неимущими в поэзии людьми, как называла Манина Цветаева таких читателей понаслышке : " К читателю черни я отношу... Такой читатель не только не чтит – он не читает. И не читая, не только относится – судит. К нему и только к нему слово его Пушкина: «И не оспаривай глупца!». Не оспаривать, а выбросить за дверь при первом суждении»

Поэзия - это открытая дверь в пространство жизни, которое естественным образом закрыто для всех тех, кто остановился в развитии (с)

Есть точка невозврата.
Если она человеком пройдена, например, пропустил момент, когда сознание ещё способно перестроиться, отбросить весь накопленный опыт внешней стороны жизни, включая всю формальную образованность, весь привычный способ познания, то в какой-то момент старости души уже не сможешь, при всём желании, что-то почувствовать и продвинуться вперёд по спирали мировосприятия.

Прижизненное признание отличия поэзии от хороших и плохих стишков, это не просто частный случай культурного движения, это краеугольное условие дальнейшего существования души!

Смерть души происходит при жизни, вне зависимости от количества добрых дел и поступков ! - вот ключевая проблема существования потребителя досуга. Смерть души внешне неприметна, человек продолжает существовать, тужится чем-то занять каждый день своей жизни, такие же как он мёртвые души ублажают или создают иллюзию жизни, то есть переливают из пустого в порожнее, продлевают тот самый "пшик", состоящий из поверхностей : чувств, восприятий, совести... Человек боится остаться в меньшинстве, прислонившись к потоку, к большинству, которое ВСЕГДА ОТВРАТНО, И НЕ ПОТОМУ, ЧТО СОСТОИТ СПЛОШЬ ИЗ ПЛОХИХ ЛЮДЕЙ, НО ПОТОМУ, ЧТО ЧЕРПАЕТ ЖИЗНЕННЫЕ СИЛЫ ИЗ ЛОХАНКИ СОГЛАСИЯ С ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ВЫЖИВАНИЕМ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!

Это не означает, конечно, что любое меньшинство автоматически во всём право, нет, и меньшинство может быть обывательским, но в условиях перманентного тотального выживания любой ценой, БОЛЬШИНСТВО ВСЕГДА ОШИБАЕТСЯ И ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПОХОД В НИКУДА, когда слепые вожди слепых создают иллюзию роста, уравниловку по нижней планке - не равнение на лучших, на сомневающихся в себестоимости усилий, а именно уравниловку с насилием средних над талантливым в слове, в духе, в восприятии, создают иллюзию разнообразия - разнообразие ничтожного!

Поэзия - это вход в мироздание для избранных : для тех, кто уже знает, что искусство - это "искусство при свете совести", что лучшее отличатся от хорошего не просто СОДЕРЖАТЕЛЬНОСТЬЮ, но САМИМ СПОСОБОМ ЕЁ ВОСПРИЯТИЯ!

Подумайте, пожалуйста, обо всём сказанном и с теми, кто останется в готовности к личным переменам, мы пойдём дальше...

----------------------------


Вот они тут все передо мною, родные мои люди, "наши", моя горсточка, мои в веках учителя, адресаты и собеседники : Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Есенин, Маяковский, Гумилёв, Ахматова, Блок, Тарковский, Рубцов, Роберт Рождественский, Бродский, Ахмадулина, Заболоцкий, Высоцкий, Рильке...

Такие разные, во многом противоположенные друг другу, но одинаковы в беззаветной страсти и преданности поэзии.

Это больше, чем церковные святые, это больше, чем государство, это родина моей души, мой дом, где примут и поймут, выслушают и обнимут, дадут совет и поддержат в самую трудную минуту. Это моя судьба.

Забытые в подвиге своём, непонятые в самоотверженности своей по отношению к поэзии, приравненные к массовым стиховым поделкам, оклеветанные сплетниками, приниженные бездарями, они погибли за то, чтобы сегодня у кого-то на белом свете был не просто обычный день с приёмом пищи, болтологией на старости лет на форуме, с добрыми делами в рамках безнадёжного дела человеческого выживания, но и ЧТО-ТО ЕЩЁ...

И это "что-то" превышало бы для каждого одного из каждой тысячи весь набор добропорядочного досуга и жизни бревном по течению.

ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ

Не плохи плахи. Сжато жаждут желоба –

(1) Прогоркшей крови – простаков и престарелых.
(2) В разлив кровей – простолюдинов престарелых.

И хорошо скулит и вьётся жа;лоба;!
И крановщицы разворачивают стрелы –
Над стойкой стройкой и над стайкой ребятни
Перемещаются по воздуху панели.
Что ж, зачерпни из речки облако, сглотни
Обиды судеб, нас состарить дни сумели!

Мы распродали, разбазарили порыв!
И слова «мы» давно не слышно в утлых весях.
И пашней с комьями любимую укрыв,
Осознаёшь, как в нас Есенина повесят –
Всё те же в кожанках и с чугуниной глаз;
Всё те же будни с пустомелями со стажем!
И одиночества спит вопиющий глас
В пустыне нищих слов, которые расскажем:

Кто жестом от локтя, в три буквы уместив,
Кто, дождь рыдающий дослушивая ярко,
Вмолчит губами скорбный радостью мотив,
Как бы уверовавший в тусклый свет огарка, –
В казённой веры кубатуру, в три стены,
Ну, а четвёртая стена, вдруг, стенкой стала –
Расстрельной – где ты, Боже, с кем ты, истинны;й?!
...Что натворил ты с натворившими... Устала

Душа – убогими убитая в снегу.
Алеют кровью все подряд – прильнём к убитым!
Я немощь старости своей швырнуть смогу –
Из окон настежь, досмотри секунд кульбиты:
Когда махну в створ высоты паденья вниз,
Когда в объятья Мандельштама рухну сходу,
Когда, подошвою исследуя карниз,

(1) Я вторгнусь взглядом в зенки пешему народу!
(2) Я поскользнусь в глаза опешившему сброду!

И ничего не изменить мне. Никого!
Как никого вокруг да около – пустыня.
Всегда один – поэт. Всё – о д и н а к о в о;.
И между датами лишь прочерк лет, пусть имя :
Всех окон настежь, всех крюков, всех лезвий вен –
Навечно станет – частью талых чувств, названий
Весенних лепетов и с дрожью перемен,
Раз отделяют сантиметрами нас с вами –
Высокой пропастью исканий – вечно врозь :
Чернь образованная и тот шёпот в голос,
Которым что-то происходит вкривь и вкось,
И ни один, и даже с куклы на пол волос –

Не упадает – весь талант мой – это крик
Всех чаек над последней сходней вдаль из Крыма;
Не состоявшийся под выстрелом старик
И дым Отечества с гудком, углём искрима
С задвижкой топка парохода – навсегда –
Талантом в землю даль зарыта – чтоб попроще
Народу – клювик в клювик скормлены года –
Стоят крестами покосившимися в роще :
Полёты, в дымке пробуждающихся крон
Произрастающих из вёсен разговоров;
И тишина любви плывёт со всех сторон,
И дальний гром весны, выказывая норов,

Грохочет тихо, с перекатами, с листа
Упасть готова суть присутствия и кванта
Мерцает выдуманный след, вослед проста
Непознаваемость Иммануила Канта...
И только мы с тобой... Вот-вот начнётся путь
Дождя из глаз, даль простодушна и просторна.
Как на песке следы волной, во всю забудь...

(1) Пусть тянет томно тёмный отзвук сна валторна.
(2) Пусть недоказанность исполнит вдаль валторна.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125021805480




Слово поэзии требует ГОЛОСА, в голос надо быть в поэзии, в каждой строке её, и не делить поэтов на "этот мне нравится", а "этот меньше", нет в поэзии равных - "меньших" и "бо;льших", там все на одной высоте высочайшей самоотдачи!

Вот я стою Есениным перед собою. За спиной у меня полыхает Тамбовское восстание крестьян. Грань между жизнью и смертью практически стёрта. Ибо жизнь русской деревни этих лет жизнью назвать нельзя. Комиссародержавие в разгаре. Латышские стрелки, мадьяры, другие инородцы в составе карательных войск Уборевича, Тухачевского, Котовского уже привели в действие химические снаряды, выжгли дотла сотни (!) деревень, уничтожали поголовно, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей. И я, прямо в лицо этим упырям, читаю поэму "Пугачёв". Нет, это не история восстания в столбик, это нерв трагедии, суть коей в непрекращающемся конфликте внутри человеческой души! А иначе откуда бы взялись сегодня те, кому место только в ЧЁРНЫХ СПИСКАХ эпохи! В беспросветной мгле разворачивается действие поэмы. Скованная ужасом толпа лишь наблюдает буйство неподвластных ей сил, вырвавшейся из плена природы. Я чувствую как Есенин воплощается одновременно в каждом из своих героев, как подступает ТА грань существования души, за которую невозможно перейти, как рождается в такие минуты "роковая зацепка за жизнь" :

Вот, Бурков, предавший Пугачёва, не выдерживает и буквально разрывает лёгкие ревущим хрипом :

"Я хочу жить, жить, жить,
Жить до страха и боли!
Хоть карманником, хоть золоторотцем,
Лишь бы видеть, как мыши от радости прыгают в поле,
Лишь бы слышать, как лягушки от восторга поют в колодце.

Яблоневым цветом брызжется душа моя белая,
В синее пламя ветер глаза раздул.
Ради бога, научите меня,
Научите меня, и я что угодно сделаю,
Сделаю что угодно, чтоб звенеть в человеческом саду!"

--------- -------------

Так что же за реквием человеческой душе я читаю, став Есениным и всеми его героями?!
Да вот, сам Есенин подсказывает : "Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжёлую эпоху умерщвления личности, как живого...".И в свете этой мысли "Пугачёв" предстаёт как лебединая песня человеческой души!

Мы смотрим вдаль, вращаем стоны строчек, как колёса телеги на эшафот, с налипшей на них грязью поздней осени опоздавшего раскаяния и догадки :

"Где-то хрипло и нехотя кукарекает петух,
В рваные ноздри пылью чихнёт околица,
И всё дальше, всё дальше, встревоживши сонный луг,
Бежит колокольчик, пока за горой не расколется"

Эт последнее, что видит Пугачёв перед эшафотом, не отказавшийся от себя самого - способный понять предавших его в руки палачей...
Ясные и спокойные очертания обретает лицо, ещё глубже становятся чистые ледяные озёра глаз и срывается голос, уже и голос поэта Есенина - к вам сегодняшним врываясь в гортани :

"А казалось... казалось ещё вчера...
Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...."

-----------------

Мейерхольду понравилось чтение Есениным поэмы "Пугачёв", на предмет возможной постановки её в театре. Многие слушатели вспоминали, как дрожь брала их, когда слышали они монологи в есенинском исполнении, в особенности монолог Хлопуши, где звериная языческая стихия трагедии Человека сконцентрировалась максимально наглядно и жутко :

"Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.
Я три дня и три ночи искал ваш умёт,
Тучи с севера сыпались каменной грудой.
Слава ему! Пусть он даже не Петр!
Чернь его любит за буйство и удаль.
Я три дня и три ночи блуждал по тропам,
В солонце рыл глазами удачу,
Ветер волосы мои, как солому, трепал
И цепами дождя обмолачивал.
Но озлобленное сердце никогда не заблудится,
Эту голову с шеи сшибить нелегко.
Оренбургская заря красношерстной верблюдицей
Рассветное роняла мне в рот молоко.
И холодное корявое вымя сквозь тьму
Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека."

Я написал свой монолог Хлопуши, сквозь века, время и пространство,
 обращённый к Создателю человеческого выживания любой ценой :


МОНОЛОГ ХЛОПУШИ


Я принёс тебе радость
 растерзанных тел!

Будто выколот взгляд мой, седой и безумный.
Я принёс тебе судеб багровый удел,

Это зарево крови
засвечивает твой облик
 в глазу мне?!

Я семь тысяч веков износил под стопой,
Лязг истошный мне слух вырвал с мясом!
Умирал и рождался, один и с толпой,

Извини,
это пот окровавленный,
в сердцах, рукавом
смазан.

Я с войны притащил : деревянную прыть –
Обезноженный китель с руками, поющий
На перронах, с медалями в грудь, не забыть

Голос туловища,
под гармонь – страшно весел,

прежнего пуще!

Я смертельной разлуки нёс шёпотом вой,
Гул тяжёлый, как кровь из младенца, берите!

Я давно уже умер – в движеньях живой,

Хорошо притворяюсь живым,
будто юноши тень
 в берете,

Что валяется рядом с ним в Сорок втором :
Ночь блокадная. Имени Ленина голод.
Город, краденным украшен луной серебром!

Как он истово верил,
молился в Тебя,

был бешено молод!

Вот, возьми в рифму пепел с чужого плеча,
Сгоряча смрад печей в голом виде;
Всесоюзную гордость собой палача,

Я... такое... такое
узнал на века вперёд,

и увидел,

Что рассвет, поседевший зарёй вслед за мной,
Отрешённо листает крылом перелётным, –
Бледный ветер, летящий над ямой земной :

В три аршина легли
в смерть – любимые наши –
И нет, не полотна

На стенах г а л ерей,  л а г ерей – судеб жуть!
Только чернь, образованность зверских придурков –
Славит жизнь на крови – на убой строем жить,

Наподобе
слюнявых и втоптанных
 в грязь под шагами
окурков!

Ну, а я шёл, освистанный ветром, в снегу,
С в о л о чей подлый смысл в о л о ча за спиною.
Ничего не прошу. Никуда не сбегу.

Просто, путь преграждаю
руками тебе!

Как мячик,
пинаю –

Своё сердце! Пусть сгусток ударов в набат
Страшно долго звенит, кувыркаясь, и хлещет
Моей кровью с обрубком по пояс солдат

И на картах боёв за любовь –
 жизнь берёт твою даром –
 в клещи!

Прах тяжёл на руках – пепел с чёрточкой дат –
Похоронный набат и тоска дольше века.
Нас сравняли с Землёй! Рот мой криком богат:

Отстань же, – на волю!
Оставь живою,

(1)       Отринь смерть
человека!

(2)      Остынь, кровь
человека!


8 октября 2026

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126100804411

----------------------------------------------------


Эх-хе-хе... Куда я замахнулся, чего захотел - прижизненное признание ПОЭТА, ТАЛАНТА...

А куда же девать амбиции графоманов со стажем?
А разве исчезнет когда-нибудь досуг обывателей с его "хлеба и зрелищ"?

Какая-нибудь старуха-графоманка, требующая постоянного психиатрического наблюдения, поставив на поток свои плоские представления о поэтичности, свои примитивные во всех отношениях стишульки, обложившись клонами самой себя для охаивания неугодных выскочек, казалось бы не представляет собою угрозы для искусства, для всего талантливого, однако, умножьте эту старуху на тысячи схожих с нею по уровню совести, восприятия и слова, и вы получите не просто реальную угрозу, а действующий на все времена состав палачей для казни всего самого проникновенного, самого глубокого в высоту служения Языку, служению Слову, которое бросает под ноги потребителей будней каждая современность.

"И уже говорю я не маме,
А в чужой и хохочущий сброд:
«Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет!"

Чужой и хохочущий сброд.... Это люди, которые не просто прикидываются, но действительно не понимают ПОЭТИЧЕСКОЕ СЛОВО, или, по другому говоря, они настолько уверены, что поэзию надо "понимать, как инструкцию к новому холодильнику)", они настолько привыкли легко понимать, лежащее на поверхности, односложное содержание стишков, что даже великие стихи великих поэтов прошлого для них ничего не значат, как об стенку горох, отскакивают от медного лба их, уже навсегда земноводного восприятия. Им ничего уже не объяснишь, они несчастные в своей абсолютной непричастности к поэзии жизни и поэзии слов, жизнь большая, за пределами рождения и смерти, за пределами человеческого добра и зла, жизнь божественная аккуратно обходит их стороной и они чувствуют это, срывая злобу исключительно на тех, кто несоизмерим с ними при всём желании и кого они беспросветно и безнадёжно не понимают!

Если же согласиться с тем, что талантливо написанное всё-таки находит отклик именно в талантливых читателях, то следует признать тогда, что в каждой современности есть, в соотношении примерно десять человек на каждую тысячу любителей, талантливые читатели, люди, развивающие свои навыки восприятия, обладающие чутьём на поэзию, читающие исключительно её, игнорирующие стишки и стишочничество, как образ жизни, и в этом смысле, можно предположить, что талантливый поэт охватывает, при условии прижизненных публикаций, свою почти сто процентную аудиторию, неважно даже в каком численном составе она ещё имеется в условиях растущей деградации человека как такового.

Провидению не важно сколько людей передут на новый уровень существования, десятки человек так же хорошо, как и миллионы. Почему так? Вероятно потому, что Провидению важен сам факт свершения очередного витка спирали развития, когда посредством обладания способностью погружения в магию поэтического Слова, хотя бы кто-то оказывается в совершенно ином отношении к жизни : вместо потребления её, начинает её создавать, сотворять, получает дух захватывающие возможности и перспективы.

В моей личной истории развития сознания или души, например, уже давно главенствует творчество, я сегодня, так сказать, ощущаю себя "дежурным по поэзии", или ответственным за её достойное умирание посреди профессиональных профанов, я отвечаю за продление памяти о поэзии, как поэзии лучших, памяти о существе её гибели от рук антипоэтических людей, моя миссия есть продолжение рискованного и чарующего восхождения в пропасть Языка, я обеспечиваю земную командировку поэзии, служу привратником при распахнутых вратах в мир парадоксов и метаморфоз, медленно погибаю под тяжестью исподлобья обыкновенной жизни) или (:

Радость творчества, несмотря на растущую требовательность к себе, счастье не принадлежать потоку, поиск и душевное взаимодействие с оставшимися собеседниками о главном, сохранение дистанции в среде потребителей прекрасного, укоренение в самых сокровенных областях духа, всё это моя ежедневная жизнь, жизнь из лучшего прошлого в наилучшее будущее, минуя злобу дня и всё временное.

Для того, чтобы определить что передо мною : поэзия или, например, хороший стишок, мне требуются секунды прочтения, иногда минуты, опыт интуиции помогает почти мгновенно определить наличие или отсутствие дара слова. Пока равных талантам прошлого и равных своему уровню творчеств я не обнаружил, хотя, конечно, за двадцать лет активного присутствия на основных околопоэтических площадках мне удалось ознакомится всего лишь с парой десятков тысяч авторов, не больше, но тенденция и "квота на талант" такова, что если бы кто-то появился, с большой долей вероятности и бы заметил.

Ёмкость аудитории Поэзии на сегодня, если учитывать людей с реальным интересом к ней и скорость и масштаб деградации общества по всем статьям и направлениям, составляет, примерно, на мой взгляд, несколько тысяч человек на все миллионы взрослого населения, Из них, можно признать поэтами не менее нескольких десятков человек, остальные в более почётном ранге : читатели с большой буквы. Через десять лет аудитория поэзии, по моим предположениям, уменьшится до нескольких сотен человек на всю Россию, но уже через полвека, будет рост, но это будет уже совершенно другая жизнь, другой мир, совершенно иная реальность, выжившие после страшных событий, смогут оценить по достоинству силу и возможности поэтического Слова. Моя насущная задача помочь этим поколениям людей сохранить связь времён и стремление к внутреннему миру, вместо обустройства внешнего.

Когда я узнаю в подробностях, например, окружение (друзья и враги) Пушкина или окружение (друзья и враги) Есенина, Лермонтова, то пронзительно ясно вижу причину их прижизненной гибели и трагической смерти. Ничего не изменилось к лучшему с тех пор. Те же ограниченные, уважающие себя, люди. Та же непримиримая ненависть к талантам со стороны тех, кто ошибочно причисляет себя к их числу. Те же условия полуподпольного существования публичного творчества. Такая же степень зависти и злобы, забвения и охаивания. Те же друзья в сторонке и враги по курсу! Но... счастье причастности к дух захватывающему миру оказывается выше всех трудностей на крови и встречи с замечательными людьми для которых пишешь, жизнь кладёшь, это светлая чаша весов, перевешивающая угрюмую чашу со всем её "прошлогодним снегом"!)

Любите Поэзию!


--------------------------------------

Есть расхожее представление о народе, мол, это такие хорошие, а главное "простые" люди, причём, и пофилософствовать могут и выручить в трудную минуту, сердца у них добрые и открытые...

В этом представлении, как ты понимаешь, есть своя правда, но сводить понятие народ к простым на рабочей сетке людям есть такая же неправда или крайность, как и представление, сужающее народ до узкого круга людей интеллектуальных профессий и занятий.

Но не в этом даже дело...

Для чего на свете существует поэзия?
И что она есть такое?

С этого надо, вероятно, начинать.

Мой взгляд : поэзия существует НЕ ДЛЯ НАРОДА, КАКОВ ОН ЕСТЬ, А ДЛЯ НАРОДА, КАКИМ ОН МОГ БЫ БЫТЬ.
То есть поэзия не официант с подносом - ни В ПИВНОЙ, ни в ФЕШЕНЕБЕЛЬНОМ РЕСТОРАНЕ.
То есть поэзия так же и не ДРУГ ЗАКАДЫЧНЫЙ ВСЕМ И КАЖДОМУ, ничего никому не должна и не обязана - НИКОМУ ИЗ ТЕХ, КТО ПРОСТО ЖИВЁТ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ЖИЗНЬ, БУДЬ ОН ТЫСЯЧУ РАЗ ДОБРЫМ, ЧЕСТНЫМ, ТРУДОЛЮБИВЫМ И ЛЮБОПЫТНЫМ ПОГЛОТИТЕЛЕМ ЖИЗНИ!

Вывеска на дверях поэзии : "Осторожно, вход разрешён!"))

На кого всё-таки, в своей современности, ориентирована поэзия, а не просто хорошие стишки?

Мой ответ :

1. На очень, очень, очень немногих
2. На тех немногих, кому она потребуется не в качестве какой-то вспомогательной помощи по перелопачиванию уже имеющийся у человека жизни, а лишь как вызов самому себе обыкновенному или как путеводитель по краю пропасти, на которой ищущий себя или правду небесную человек, точно знает что правда земная ему уже не нужна ни в каком виде, ни под каким соусом, НЕ НУЖНА, со всеми её добрыми словами о добрых делах, со всеми её важными переживаниями на злобу дня, сов всеми её художествами, задушевностью, искренностью и т.д.!!!

Поэзия не обслуживает добрых, образованных, любопытных, добросовестных, интересных ОБЫКНОВЕННЫХ В СОВЕСТИ И ДЕРЗНОВЕНИЯХ людей и всю их добрую жизнь, если эти люди и эта жизнь не идёт дальше, глубже, выше человека каков он есть.

Если исходить из этого моего посыла, то и Слово поэзии должно быть каким-то совершенно особенным, диким и безумным казаться должно это Слово всем НОРМАЛЬНЫМ брёвнам, плывущим по течению жизни человеческой, или всем обыкновенным, нормальным, логически мыслящим жителям человеческого выживания любой ценой.

Соответственно, у поэзии НЕТ содержания, способного заинтересовать обыкновенного в восприятии, в разочаровании и в попытке перемен человека. Если такое "содержание" есть в произведении, значит, это ХОРОШИЙ или ПЛОХОЙ стишок, но никак не поэзия. В данном случае, "хороший стишок" не противопоставляется поэзии, как не противопоставляется хорошее отношение к человеку и любовь к нему, их нельзя сравнивать, потому что отношение может быть чуть лучше или хуже, а любовь, если она есть, "чуть хуже" не бывает, если она есть, то не объяснить её, не научить её невозможно, её можно только ИСПЫТЫВАТЬ, в смысле, излучать и точно при этом знать, что никакое просто "хорошее отношение" её не заменит и как говорится, рядом не стояло!

Поэзия, в этом смысле, совершенно не тематична, не содержательна, не рассчитана на понимание, типа "разобрался в инструкции к холодильнику", но это всё-таки ОСОБЫЙ НАБОР средств, принадлежащих ПРОВИДЕНИЮ или ЯЗЫКУ, более того, служащих Языку, именно через его благословение или развитие дверь в поэзию получает продолжение в виде того таинственного, магического, волшебного пространства, зазеркалья, в котором душа может существовать только полностью обновлённой, только всё потерявшей, или от всего, в том числе всего самого наилучшего в человеческой жизни, фактически ОТКАЗАВШЕЙСЯ, ДОБРОВОЛЬНО, С РАДОСТЬЮ, так обретается "Царствие Небесное" или жизнь ПОД УПРАВЛЕНИЕМ НЕБА.

На уровне этих задач и возможностей и надо относиться к поэзии, соизмерять себя пишущего с ней уже написанной на таком высоком уровне, что ниже, это просто угнетение её сути, обесценивание её ценности, нельзя использовать любовь для обёртывания рыбы в бумагу, для этого достаточно сноровки и хороших манер, и ХОРОШИХ СТИШКОВ, которые этот акт или действие хорошо расскажут, сотворят куцесть прозы, так сказать!)

------------------------------

Поскольку ВСЕ ДО ЕДИНОГО окололитературные сайты созданы не для постижения и сбережения поэзии и её лучших поэтов, а для приятного времяпрепровождения графоманов и просто людей с хорошими и плохими стишками, посредственными в слове и поэтическом восприятии, то, например, для меня лично и для каждого гражданина поэзии однозначно ясно, что никто из больших или талантливых поэтов, которых в спину времени так любят, не в Слове, а на словах, стишочники, или тусовщики досуга, в случае, если бы кто из великих, вдруг, оказался на любом подобном сайте, то ни то что признания не получил бы, но был бы оклеветан, охаян, предан забвению, прежде всего агрессивными графоманами, то есть шибко активными и не желающими верить в собственную посредственность производителями стишков.

То есть потенциальные губители поэзии и лучших поэтов каждого времени - это тусовщики разной степени ничегонеделания, пенсионеры духа, люди, живущие внешнюю жизнь гораздо сильнее, чем внутреннюю, люди, остановившиеся в развитии, в поиске и резко поглупевшие в какой-то момент старения души, все, кто не знает и не желает знать различия между поэзией и хорошими стишками, между действительностью и достоверностью, между искусством при свете совести и культурным досугом.

Провидение занесло всех этих людей в свой ЧЁРНЫЙ СПИСОК, они только числятся в живых, им предстоит умирать в землю, а не в Небо, они догадываются об этом и от злобы и отчаяния, вместо перемен в себе, пытаются всё талантливое свести на свой уровень, они способны на любые преступления в отношении всего лучшего, что возникает в жизни. Никакая любознательность, начитанность, никакое лицезрение шедевров и никакое знание о гибели искусства, а так же никакие знания законов стихосложения, никакая численность не спасают этих добрых потребителей прекрасного от зияющей пустоты и односложности их взглядов и жизни. Их не надо ни в чём убеждать, их невозможно исправить, это конченные люди, переставшие быть людьми в высоком смысле этого слова. Это они погубили всех лучших поэтов каждого времени! Это из их среды появляются самые отвратительные типы негодяев человечества : образованные, себе на уме, амбициозные с пшиком, больные на всю голову, творческие бездельники и импотенты, составляющие основу и активную часть всех окололитературных сайтов и проектов.

Все знают о себе всё. Или очень догадываются. Стыдно признаться. Бесполезно надеяться.
И всё же двери искусства словесности открыты для всех, в том числе для его угнетателей и статистов гибели.
Не специальные злодеи, а именно добропорядочные профаны и не знающие о себе графоманы - день за днём, год за годом, век за веком, убивают лучших, чтобы остальным было хорошо и спокойно деградировать до уровня "человек на диване".

Талантливые или большие поэты каждого времени не просто пишут стихи на все времена, они активно противостоят всему потоку отбываловки образованных, себе на уме негодяев на пенсии духа, и именно поэтому, именно за это их гнобят, изводят придурковатыми придирками, погружают в забвение, сокращают им жизнь земную.

Давайте уважим эту правду.
Давайте спрячем эту правду куда подальше,
Давайте забудем её, отмахнёмся от неё,
и продолжим пустую, склочную, однообразную житуху в стишках!

Никто не будет забыт. Ничто из подлого безделья не останется без внимания Неба.
Грядущий апокалипсис - это средство спасения мироздания от доброго и страшного в своей доброте земноводного человечества!

Горстка интеллигентных людей, граждан вечности - вызывает огонь на себя, чтобы никогда больше, ни в одном уголке Вселенной разума не возникло то, что с приставкой ОКОЛО : около правды, около чести и совести, около литературы и искусства!

Поэзия - это реквием памяти о погубленных добрыми руками, это сигнал бедствия, всемирный SOS, который посылают честные, чтобы спасти Космос от добрых обитателей окровавленного досуга!

------------------------------------

БЛУЖДАНИЯ


1.


Горели взорами герои в море вышедших новелл.
Вином пригубленным разлит на картах Ледовитый,
Покрытый пятнами безмолвно белыми и овдовел
Век, схоронивший в нас мечты, и стали квиты :
Шаги и эхо вдоль брусчатки моложавых вечеров,
В них устремлённость стрельчатая к неземному свята!
Чихнув мотором, мотоцикл дожидался «Будь здоров!».
И снова смолкло всё, как мысль о снеге, зрела с ватой,
Вручную празднующая на ёлках Рождество пора
Счастливо выдуманного веками сна с волхвами.
Как утопающий, хватил соломинку легенд пера,

Извечный день,
тень обмакнувший в лень
над головами.


2.


О, Музыка!
В ней в маркитантках – Магдалина,

В ней Богоматерь бьёт об стенку звонкий хлам
Писаний глиняных, в ней тембром слёз продлима
Святая ложь, в ней красотой измазан храм!

В ней всхлип барака лагерного, дрожь барокко;
Оглохший лунный блеск сонаты на убой!
Укрывшись залов тишиной, как ночь в Марокко,
Из горла стонущая явь – мчит в голубой
Пучине моря неба... В ней разбил Пуччини
С тоскою «Тоску» об Ла Скала, обласкал
Об камни в голову хор «Нормы» по причине,
Что у Беллини Casta diva об оскал
Всей жизни нашей, – в кровь осиливши бельканто, –
Глубокий голос в высоту смертельно пьёт
Всю горечь чаши правд Иммануила Канта,
О том как Вещь в себе гимн жизни в смерть поёт!

О трели музыки,
Кровавая походка –

По чёрно-белым нотам, в воздух нагишом!
Как симфонически разлита в стопки водка
Пред пригубившим, жизнь сгубившим малышом,

Который выслушав до капли крови звуки,
Вдруг, оборачивает руки к маме в грудь!
Смычки, орудуя рук поперёк, к разлуке
Стенают реквием!

– Малыш, не позабудь –

Последний облик безмятежного покоя,
Прижмись губами к млечным слёзкам из сосков,
Пока талантливо тебе не выдали такое...
Хор пальцев кровью мажет голый слух веков!

А как же Штраус,
вальсы, польки, пляски,

Накаты хохота, «Богемы» арий блажь?
А, просто, пол из деревянных судеб плоский.
И ты, согбенный вдаль, свечой о ней воздашь –
В кровь плотных губ сиротство, без неё же...
Не надо музыки, лишь песни под крылом
Птиц, покидающих тебя на юг, чуть строже
Седой малыш, состарив жизнь, спит о былом...


3.


Лениво шепчет шелест – облетевший дождь разгара
Последней осени последнего Есенина? Давай, раз кара
За плачущие строки так близка,

Раз уже выстрел с кровью из виска –
Всей нашей жизни будущей так ясен,
Пусть окропит дождями крону ясень,

Жизнь вслух укроем мягкой ретушью багряной,
Как укрывается рукой – смертельно пьяный,
С закрытыми слезами человек,

Укроем тихим облаком из ваты,
Табачным дымом паровоза, раз изъяты
С тобой мы из большого обихода,

Мы станем дымом в Чердынь парохода,
Мы будем за руки с тобой блуждать по кругу,
Приводят ноги к вылитому другу –
Из сплава меди и червлёных медяков..
Что ж, ублажать загадкой духа медиков

В убранстве кафеля вслух звякнувшего морга,
Поэзии, поверь мне, не впервой...
В ней тонкий дождик бродит от восторга,
И бредит ночь под горло скошенной травой...

Так неприкаянная обомлела ветка,
Так невозможно выдержать рассвет
В разгар молчания его, бьёт капля метко
По тёмной простыни воды!

Тебе привет :

От широты души всемирных параллелей,
От узкой доли переулков с «воронком»;
От адресов пустых квартир! В ночи на трели
Смотрели окна, я с жильцами в прах знаком,
Лишь опосредованно, эхом крови гулким,
Ударом обуха по голове, обмолвкой рук,
Как будто мякиш вырванный из булки,
Мой сгусток сердца – найден в ворохе разлук,
В осенней мгле, где дождь, упав глубоко
В весёлый облик неба в луже под ногой, –
Покинул, будто родину Набоков,
Пределы слышимости, гордый и нагой,
Осенний смысл блуждающих терзаний,
Как недостаточно ему житья взахлёб!
Немые кадры, под тапёра, о Тарзане,
Взопревший зал аплодисменты в кучу сгрёб!
И я, блуждая в недрах простыни сюжета,
Смотрел на зрителей из кадра, из кино,
Моя, с иголочки, смешила зал манжета,
И кровь сошла за полусладкое вино!

Спокойно падает топор в руке прыщавой – ухнет
Мясник прилавка по костям, их хруст всех бывших – с маху слух оповестит,
Что мы убоинкой живём, на аппетитно развонявшей, с лязгом кухне.
И дождик постаревших слёз лишь портит
облетевший в землю вид...


4.


Блуждания мои,
мои осенние витания – по континентам слёз,
в стол перелистывая сказки

Свободной воли – дом родной, очей стезя :
Любить простор рукою Лермонтова, с видом дум кавказских,
Любить Алехина рукою статно жертвовать ферзя, –

За будущее!

За грядущую победу пешек белых –
Над чёрными, над в саже плоских,
как упавшее надгробие, фигур с душком!

В ветвях багряной свежести, в душистых, спелых,
Как яблоки, страдать с протянутым крылом, пешком

Прокрадываясь в сумерки из снов вуали,
В кровь измочалив голос об спокойный шепоток
Ленивых губ, живёшь живым едва ли,
Сложивши трубочкой разорванный роток,

Трубить протя-я-а-жно,
уподобившись полёту
Несущегося камнем вниз крыла
Оставшегося лебедя, к пилоту
Небесной верности – как в голос набрела
Душа моя, земля всё ближе, ближе...

Так именно звучит поэт, высок
Паденья голос!

Иже с ними, ниже...

Я в эшафот блуждаю, из досок.
Витаю кровью над повешенными следом
За остуженьем глаз...

Срезай, не дай, лови!
Под горлом петли...

Подавившийся обедом,
Читатель смотрит на меня,
всего в крови,

Не ведая, в упор не понимая...
А я блуждаю по предсмертным стонам в пол...
Пришедшие, из смерти вынимая,
Несут на дровни, на диван,
кладут на стол –

Своих любимых загодя и стоя
Встречает смерть рыданий залп, под стяг
Седого Неба, дело, кажется, простое

Блуждая в небе,
ублажая работяг
болтливых будней,

Тихо умолкая,
под звук паденья,
встретишь тишь да блажь...

Блуждающая знать,
она такая!

Привет ей в Небо,
в голос,
передашь?

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126101206019

--------------------------------------------------

Я наглотался пожизненно степенных ритмов и чистой, как мысли, пыли, что сопровождают и окутывают походку в тех милых сердцу захолустьях – маленьких, неспешных, утопающих в садах городках имени Двадцатого века, а заодно и веков минувших, в коих до всего, просто, рукой подать, которые густо разбросаны по пространству внутри душевного приятия, которые созданы по мотивам всеобщего детства, а лучше сказать, расселись в ароматном чаепитии на двухкилометровой карте приключений вечно Мценского уезда, не совпадая обликами с годом на календаре, которые, умирая тихо и застенчиво, застыли на вытоптанных околицах и заросших буйством разнотравия пустырях – в какой-то чудесной неподвижности : своих последних пешеходов, идущих без особой надобности, своих молчаливых отголосков слёз и кротких солнечных бликов на выцветших взглядах, вынырнувших из объектива фотографа; своих существующих во сне и на яву возлюбленных мечтах, – все эти городки и местечки обязаны своим протяжённым существованием во мне, прежде всего, моей любви к крупным планам или частностям, моему воображению, сотканному из многослойных словесных узоров, из потрёпанных воспоминаний, подслушанных случайно интонаций писем и прочитанных в нужный момент жизни книг писателей бывших времён и поэтов на все времена.

На свете много поэтов, так сказать, с приставкой «как бы», умелых, способных сказать что-то вполне художественно, вполне выразительно, в рамках содержания на поверхности текста. Но этого не достаточно для обладания правом продолжения великой русской поэзии. Писать КАК поэт и БЫТЬ поэтом – не одно и тоже! Они как будто маленькие укромные городки, милые захолустья, во многом похожие одно на другое и в масштабе личностей их авторов, и в замыслах и в самих своих произведениях, они привечают сердца читателей понаслышке, но именно талантливости им не хватает, нет в них дара слова, то есть такого уровня владения Словом, такого своеобразия, от образа мышления до воплощения в слове, которое, с одной стороны, отзывается лучшими образцами прошлого, с другой стороны, идёт вперёд в плане служения Языку, наполнено чем-то персонально оригинальным, глубинной новизной самого взгляда на вещи и явления, является значительным в самой основе обращения с поэтической материей. Магии, манки, мантры речи не хватает авторам хороших стишков, они пишут строчки местного значения и являются добросовестными ремесленниками, циркулярными сановниками стихосложения. А стихия поэзии – это управляемый хаос, укрощённая до определённых пределов свобода поведения в Слове и такое владение языком даже сравнивать не приходится со всей массой одинаковых, однотипных, как парадный строй военных, стишков. Поэзия – это дух захватывающее словесные решения, это явленная неопределённость, полновесная недосказанность и всегда дерзновенное непослушание в плане норм и законов не только стихосложения, но самого подхода к поэтическому тексту, как сумме информации для понимания. «Накуси выкуси!» – смеётся поэзия над потугами профанов со стажем графоманства, требующих от неё, как на допросе, понятности да ещё при посредстве обычной логики и на уровне любой, даже самой талантливой прозы. Нет! Поэзия это не краткая версия прозы, это вообще не проза, и её содержание не имеет финала, типа результата исчисления «дважды два равно четыре», ,«понимание» поэзии в услужение читателю не нанималось, по собственному велению любо приходит к читающему, и вовсе не в разжёванном виде, либо вообще не собирается этого делать, если перед ним обыкновенный в доску носитель стишков!

Поэтому ещё, прижизненное признание поэзии – это трагедия для посредственного восприятия и праздник для восприятия гибкого, утончённого, живого. Читатель поэзии а не стишков, он ведь как, он настраивается на чтение, он начинает начитывание текста, провозглашение, он в голос знакомится и не с содержанием текста, а с его характером, портретом, так сказать. Читатель поэзии знает, что надо, просто, с доброй волей и расположенностью к тексту, читать его, раз за разом, наращивая выразительность своего прочтения вслух, и понимание или содержание придёт само, и оно не будет оформлено в какой-то афоризм, в «мораль той басни такова», не главное даже сами по себе, например, удачные образы, метафоричность, магия поэзии заключена в самой целостности текста, даже в восхитительной неподвластности текста попыткам понимания сходу! Ничего «сходу» в поэзии нет, это в стишках всё готово к употреблению, как гамбургер в лёгкой упаковке. Поэзия – это ТО, ЧТО НЕ СКАЖУТ ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ОБЫКНОВЕННЫХ ЛЮДЕЙ, ДАЖЕ ПОСЛЕ ДЕСЯТИ ЛЕТ ПОПЫТОК ЧТО-ТО СКАЗАТЬ, поэзия – обратная сторона слова, поэзия не состоит из строк, слов, только из цельности всего текста произведения, причём цельность начинается с умения поэта, даже обозначив тему, следовать не столько ей, сколько служению языку!

-----------------------------------

Помните, в "Иронии судьбы" Галя спрашивает Женю : "Когда люди поют?",
по сути такой же вопрос : "Когда люди обращаются к поэзии?"

Когда им что-то ОЧЕНЬ : очень хорошо, или очень плохо, но обязательно ОЧЕНЬ, то есть на пике какого-то состояния : если это усталость от жизни большинства, от жизни "в большинстве", от жизни человеческой, то это должна быть смертельная усталость; если это состояние счастья, то это должно быть счастье, а не удовольствие, счастье преодоления себя, счастье начала жизни сначала, сколько бы тебе лет ни было!

Однако, пожалуй, что "ОЧЕНЬ", как пиковое состояние, хотя и необходимое условие, но не достаточное, всё-таки ещё не гарантия обращения человека к Поэзии.
Есть ещё что-то...

Оговорюсь, я имею в виду обращение к поэзии, а не к стишкам.

Мой ответ такой : Человек обращается к поэзии, то есть становится её гражданином, её частью, ЕЁ СПОСОБОМ СУЩЕСТВОВАНИЯ, только, если ОСОЗНАЁТ ВСЮ ЗНАЧИМОСТЬ И ЗНАЧЕНИЕ СЛОВА КАК ТАКОВОГО!

Иными словами, если в жизни человека его нравственный ценности, нашли своё выражение в слове и это Слово сыграло во многих случаях, или во всех случаях ключевую роль - сохранило, сберегло, потерпело и претерпело, разрушило и погубило кого-то или что-то, чему, прямо или косвенно человек был свидетелем, - только тогда человек интуитивно начинает искать "местожительство сильнейших в значимости слов" и обнаруживает ПОЭЗИЮ, как форму ЖИЗНИ ПОД УПРАВЛЕНИЕМ СЛОВА, ПОД ВЛАСТЬЮ СЛОВА!

Дело в том, что после прочтения произведения поэзии, если произошло полновесное провозглашение текста, жизнь прочитавшего, так или иначе, уже не остаётся прежней, вне зависимости хотел этого прочитавший или нет! Но в том-то и дело, что ИЩУЩИЙ АЛЬТЕРНАТИВУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ ВЫЖИВАНИЮ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ, не просто хочет перемен, но жаждет их : его категорически не устраивают человеческие религии, наука, логика, перспектива, человеческое зло, но и добро человеческое становится для приходящего в Поэзию, не пределом смысла и не отрадой, но лишь таким же ответственным за деградацию фактором, каким является зло, они как две стороны одной медали!

Только постигая, только выстрадав всё вышесказанное, человек приходит к Поэзии и она обнимает своего "блудного сына", она прощает ему годы забвения, отстранения. Такому человеку не трудно понять разницу между поэзией и просто хорошими стишками, поскольку дух захватывающее Слово есть только в поэзии, в стишках все слова развоплощённые, обыкновенные, не на вес крови, не как в последний раз в жизни, ВМЕСТО КРАТКОСТИ СУТИ В СТИШКАХ КРАТКОСТЬ СЛОВАРЯ ИЛИ КОСНОЯЗЫЧИЯ!

Итого : человек обращается к поэзии только после того, как понял силу и значимость Слова как такового и после того, как перестал доверять человеческому счастью на чужом горе, добру за чужой счёт и выживанию любой ценой. Человек оставляет ВСЁ, все иллюзии, надежды на кого-то, все добрые намерения, все прежние как бы знания предмета Жизни и Смерти, и начинает ЖИТЬ СЛОВОМ, ЦЕНИТЬ СЛОВО, как средство или способ жизни!

Прижизненное признание, прежде всего, приоритета Слова над делом - вот с чего начинается прижизненное признание талантливого поэта.
Талантливое Слово творит чудеса, в прямом и в переносном смысле. Признание талантливого Слова - это автоматический отказ от слова, подчинённого жизни.

Какая она, Обитель Поэзии – родной дом для граждан её – талантливых читателей и талантливых поэтов? К этой обители приходишь далеко не сразу и совсем не просто так, не обыкновенным со стишками или без стишков человеком, не человеком досуга, не образованным по диплому пенсионером духа, нет, обращение к Поэзии – это торжественный акт переосмысления всего себя, всей жизни человеческой и самого Человека как такового, это вызов человеческим богам, это противостояние всем, уважающим себя, обыкновенно хорошим людям, живущим различную в деталях, но одинаковую в дерзновениях жизнь от роддома до кладбища.


--------------------------------


ОБРАЩЕНИЕ В ПОЭЗИЮ

1.

Гудели словом купола
над – в высь закинутым оглядом...

Поэзия держалась рядом : спускалась со щеки слезой,
Дрожала влажной бирюзой –

Зарёй берёзы бинтовала,
расстрелянные в груди сока ради...
Бездомностью фонила, словно радий,
Больных шагов большая тишина...

Поэзия – закутавшись, жена,
Простуженная, в Нерчинск, вслед за мужем...
Быть с нею – значит, ветер в сердце нужен!

Быть – вызов на дуэль людскому богу!

Вступаешь на Калужскую дорогу
Ослепшим зодчим – выколоты очи
За красоту, за ночи одиночеств –
– а за спиною зарево над прошлым,

И начинаешь шаг –
забытым, пришлым,

Ещё не зная, примет или нет

В свои объятья, но назад уж нет дороги,
Где дороги на стенках в рамках боги,
Где сносно жил, где сосны, где соосны :
Вращение Земли и в пояс злу поклон,
С добром в обнимку, где со всех сторон
Одни и те же будни на убой,
Где счастьем понукает чёрт рябой...

2.

Стоишь шагами.
Звёзды тонут шатко

В глубокой высоте,
В бездонной яме неба взгляд пропал...

Как бы спускается вдоль тела шапка,
Рукою сдёрнутая с головы, как бы овал
Любимых лиц на мраморе надгробий, –

Вся скорбь вздымается в тебе,
кровоточа,

Мир человеческий – нас каждого угробит! –
Вдруг, освещает правдой слёз свеча.

И только так, огарком обнажённым,
Сгорающим в ладони на ветру,
В поклоне пламени,

восставшим,
обожжённым

До глубины души, без памяти к утру,
Вдруг, обретаешь право входа в эхо
Ещё живых, любимых голосов!

Всё предыдущее, как шуба с барского плеча,
как сгусток с молью меха,

как стрелки замкнутого выгула,
пробивших дно полуночи, часов –

Так непосильно отвратительны, так мерзки,
Так мертвечиной тянет ушлый пир чумы,

Что ж жить как прежде? –

Никогда!

И ветер дерзкий
Словами выговорит в душу :
что ли мы

Не можем Словом стать –
свободным!? Кто мы? Где мы?

Как очутились в гуще лежбища старух –
в кругу похабщины с корытом,

Реет «Демон»! –

Убитый Лермонтов
нам кровью – взгляд
и слух :

На звук ударов сердца на исходе,
На голоса живьём живущих жизни смерть –

Идите!
Там Поэзия
находит –

Избранников,
готовых что-то сметь :

Разоблачить, разъять расхристанные щёки
Оркестра, грянувшего марш в последний путь!

Это Юровский,
Джугашвили, Голощёкин,
Бронштейн, Ульянов – просят
в ветошь обернуть,

Обильно кровью наполняющую руки,
Судьбу любимых, тяжела, роняю в пол...

Я обернусь.
Я возвращаю тебе муки –
Мир без поэзии.

Я – никогда уже
за общий стол

С толпой убийц, размеренных, как ставни,
Что хлещут в стенки изб, покинутых давно,
С тоской безумной, бродит холод давний...

Оставил – всё.
И мне теперь не всё равно :

Какой ценой свершится осень снова!
Как нынче ты хоронишь, завтра – все.

Остановившихся! –
я обнимаю – облик Слова :

Мир плюшевый, с глазёнками в росе,
Бегущий прочь от душ казённых строем,

Всласть помолившись, марширует топот ног!

Куда живём?!
Какое зарево в крови
всем скопом строим!?

Я больше
без поэзии не мог –

Ни дня, ни ночи, к счастью стал изгоем
В больной семье безумных на крови.
И только ветер ослепительным покоем
Вдаль овевает душу, не зови,

Народ, я не верну себе стыда земного,

И пусть не выплакать мне очи всех погибших,
пусть, и к погубленным всем, знаю, не успеть,

В улыбке рот, пусть, окровавленный, иного

Нет у поэзии, чем всё сначала жить,
чем уходящим в небо клином песню петь!

15 октября 2026

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126101505073

-----------------


Итак, друзья мои,

мы с вами продолжаем трудный, но очень важный путь познания причин жестокого непонимания поэзии и лучших поэтов каждого времени!

Моя импровизированная лекция, сквозь время и пространство, рассчитана на вас, мои современники из будущего, вы уже можете оглянуться на линии обычного понимания времени и увидеть в каких условиях приходилось истекать кровью искусству поэзии моего времени, а я, в свою очередь, оглядываюсь на своих предшественников, которых уже погубили хорошие люди со стишками и восприятием размером со стишок, и эта непрерывающаяся ни на мгновение эстафета гибели лучших от рук хороших, должна, сама по себе, многое сказать вдумчивому человеку о том, в каком непоправимо страшном мире мы оказались, помимо своей воли, и какой ценой идём вперёд на плоскости выживания. Здесь будет уместен возвратный есенинский глагол "гребёмся", то есть гребём на месте или "вперёд назад", помните: "Вёслами отрубленных рук вы гребётесь в страну грядущего!".

Мы уже, надеюсь, уяснили с вами, что поэзия - это совершенно особое состояние сознания или состояние духа, несоизмеримо превосходящее всю душевность, всю добросовестность потуг милых культурных "извергов искусства" в рамках всеобщей, до жути обыкновенной, жизни, или в границах потребностей просто добросовестного потребления культурного досуга, или жизни как данности. Поэзия не предназначена для обслуживания культурного досуга обыкновенных людей, поэзия не рассчитывает на них и не обустраивает их безнадёжно культурный рост, не раскрашивает их типовые "хождения по мукам" одной и то же плоскости существования или поверхности их восприятия. Для этого существуют хорошие и плохие стишки и их авторы. У поэзии совсем другое предназначение. Именно за это, за СОВСЕМ ДРУГОЕ предназначение поэзия и её граждане подвергаются кровавым. коварным, подлым и хамским гонениям со стороны вполне респектабельных, обвешанных регалиями, закостеневших в самоуважении порядочных людей, во все времена в обе стороны огляда. Она - другая! Совсем! Со всем багажом знаний и опыта, который есть, в большей или меньшей мере, у любого просто хорошего человека, невозможно - постигнуть её ускользающую суть, её, улыбающуюся в неопределённости сущность, её тайное на яву очарование и подвиг горсточки граждан её!

Ненависть к поэзии и поэтам не случайна : фарисеи литературы гонят пророков своих, потому что пророки указывают им на их пожизненное комфортное духовное пробуксовывание, почивание на лаврах посредственно сходу понятного и приятного. И руки порядочных людей со стишками, преисполненные праведным гневом, всегда наполнены камнями в голову поэтов, и не вопрос уже "кто без греха, пусть, первый бросит в поэта камень", вы не найдёте случая, чтобы рука с поднятым камнем, вдруг остановилась, опустилась, чтобы обладатель камней в голову хотя бы на миг задался вопросом, то есть сравнил своё творчество, свою деятельность с лучшими образцами прошлого и дал себе честный ответ : на таком же высоком уровне пишет, чувствует или всё-таки нет, а если нет, тогда чем занимается - масштабированием посредственного, ублажением самости?

Мы не дождёмся честного сравнения себя с лучшими образцами прошлого. Мы должны быть готовы, что гонители поэзии и поэтов жестоко не понимают того, что творят, что их допуск или представление о поэзии, как о сумме творчеств всевозможных уровней, как признание горы без вершины, обесценивает весь путь подвига, всю высоту Слова и Жизни, которую, ценою гибели, покорила поэзия. Люди с камнями в голову вполне с удовольствием читают великих поэтов, но цену их величия и суть величия или отличия их Слова от слов. зарифмованных кое как и от всей души, так и не понимают и даже не хотят попробовать, не хотят постараться понять. Они судят поэзию по меркам обыкновенности и действительно ничего не понимают в её произведениях - ни в произведениях прошлого, ни в произведениях современных. Им не хватает : совести относительно себя самих, им не хватает ЧИСТОГО ЛИСТА отношения к поэзии, им не хватает ВНУТРЕННЕГО МИРА, им не хватает культуры общения и опыта взаимодействия с чем-то СОВСЕМ ДРУГИМ, с неземным или с небесным состоянием жизни, которое предшествует сотворению перевода с небесного на русский, как выражался Бродский, то есть предшествует созданию ПОЭЗИИ и ЕЁ ОТЛИЧИЮ ОТ ХОРОШИХ СТИШКОВ.

Но почему не хватает?
Из чего складывается эта "нехватка"?

Много способствующих факторов.
Давайте попробуем выделить главные из них.

Главная причина того, почему одни люди получают доступ к постижению поэзии, а другие нет :

Провидение или высшее сознание, по воли коего свершаются все те или иные обстоятельства той или иной судьбы, по какой-то высшей причине, руководствуясь мотивами какого-то недоступно высокого порядка, не рассматривает кого-то в качестве нужного и важного элемента в реализации творческих целей и задач намного превосходящих все мыслимые цели и задачи с колокольни отдельной личности. Не то чтобы человек не имеет шансы для роста своего восприятия или расширения своего сознания, но всё устраивается таким образом, всё усугубляется такими обстоятельствами, что человеку крайне сложно, практически невозможно становится воспользоваться этими шансами свыше. Мелочей здесь нет. Влияет, например, возраст. Если человек оказывается, так сказать, слишком возрастным на момент встречи с чем-то выдающимся за рамки обыкновенного, то роста не происходит по причине накопившейся инерции, человек, к примеру, уже слишком привык к каким-то типовым представлениям о прекрасном, в частности, о поэзии, о поэтичности, слишком долго находится в убеждённости, что всё понял и познал, слишком много прожил в среде людей, которые подбадривали, хвалили его посредственность из добрых побуждений, такой человек, просто, упустил время, принял раскрашенный звёздами потолок комнаты за небо над головой. Для него понятие "Неба", "небесное" стабильно остаются пустым звуком, а поэзию такой человек воспринимает как некое доброе дело в рифму, содержание которого должно помогать людям переживать культурно их трудную жизнь, и вдохновлять их на её достойное продолжение, не более того.

Уместно вспомнить ответы Александра Твардовского некоторым особам с хорошими и плохими стишками, которые ОСОБО настаивали на публикации своих творений в "Новом мире" :

.«Ваши стихи – ваше частное дело, – вот в чём беда.. Писание стихов доставляет Вам радость, освобождает Вас от груза невысказанных переживаний, облагораживает Ваши помыслы и желания в Ваших собственных глазах, но не более того».
(Александр Твардовский)

«И нужно знать, что от одной любви к стихам поэзии не возникает».
(Александр Твардовский)

«..как это ни жестоко, я напоминаю Вам слова великого Пушкина о том, что на одних воздыханиях об ушедшей молодости не уедешь. Ваши стихи – стихи «для себя», не более того»
(Александр Твардовский)

-----------------------

Итак, ПРОВИДЕНИЕ, как высшее знание о предназначении человека, как высшая степень его судьбы и сознания, по своим мотивам, оставляет в причастности к Поэзии, как высшей форме сознания, только тех из нас, кто способен подняться над всем не только "плохим", но и всем, что мы называем "хорошим" в своей жизни! То есть Провидению важны не наблюдатели и целители деградации цивилизации грабежа и разбоя, не патриоты нашего "лучшего из миров", не аплодирующие послушные исполнители счастья на крови, добра за чужой счёт, а мятежники духа, укоренённые в интеллигентности, ищущие "бога и правду его", не останавливающиеся в развитии души, способные абстрагироваться от злободневности, готовые жизнью рискнуть, ради поиска истины, или поборники "правды небесной против правды земной"!. Именно таким людям, провидение потворствует : наделяет их даром слова, создаёт им условия оптимального соотношения возраста и случая, то есть предлагает им счастливые "случайности" обстоятельств, встреч, общения и наращивания внутреннего мира. Провидению неважно каково будет количество таких людей, главное, чтобы они были, даже в составе нескольких десятков человек на каждый миллион любопытных в поэзии. Неисповедимым образом Провидение помогает своим избранникам, потому что они сами находятся в постоянном процессе СОЗДАНИЯ, а не потребления жизни. Они не удовлетворяются тем, что достаточно для комфортного культурного досуга, для них поэзия - край или кромка пропасти, пиковое состояние чувств и эмоций, а Слово тоже есть Дело, именно эти люди являются гражданами поэзии - талантливыми читателями и талантливыми поэтами.

Мы не можем знать всего мотива Провидения. Но внимательное наблюдение показывает, что в жизни происходит постоянный отбор : из массы людей, способных подумать и сказать что-то доброе, но нетребовательное в себестоимости усилий, выбирают тех, кто уже знает, как минимум, что у любого добра человеческого есть своя цена, и Провидению, судя по всему, важны и интересны только те из нас, кто жаждет и уже живёт ценой, а не целью, кто вызывает огонь на себя, совершает подвиг самоотверженности, кто не довольствуется комфортным прозябанием в массе потребителей прекрасного. Тому и даётся такая мощь и высота Слова и такое богатство внутреннего мира, и такой безграничный диапазон восприятия, что появляются "счастливые случаи", оптимальные соотношения обстоятельств, стихи на все времена, любовь выше смерти, возникает душа, или совесть. которой нет места в мире мер, в мире порядочных потребителей досуга, но зато ПРОСТОР перспективы такой души превосходит всё, что "друг, Горацио, даже не снится нашим мудрецам"!)

На этой радостной ноте позвольте завершить нашу с вами очередную лекцию,
до новых встреч, мои вечные современники!

Ваш В.Ш.

-------------------------

ВЫЗЫВАЮ ОГОНЬ НА СЕБЯ!


«Я одинок, как последний глаз
У идущего к слепым человека»
       Владимир Маяковский

1.

Любишь говорить?
Проникновенные, говоришь, как живые,
Не отличимые от действительности,

мать-пере-мать,
            строки гения?!

Молча вздрогнул звук.

        Слово – сорвалось с уст...
Трубы органа, рана от нагана – как же волком выли!
                И гнали их, и чурались их,
и устраивали на строки гонения!

То карболкой рассыпаны,
то в ноздри тычутся нашатырём,
        чтобы очухалась, вздрогнул, охнули, оседая, –

От прикосновения пули, –
     часикам так утра к четырём, –
К виску или к затылку...

Капнули –

Четырёхлетние в песочнице песок,
                между двумя пятиэтажками,
И вот уже, край прощальной ямы высок,
Осыпается каплями тяжкими –

Прорва пасмурная непогод и глаз,
     осторожно делающих ритуал рутины :

Кого в печь, кого в яму, кому захмелевший газ
В глаз выпученный, смерть в гортань, –

необратимы :

Расставания, разлуки,
расстояния последнего пути –

Нас руками относят...
Тень от дождя вкрадчивая...

Искусственные цветы.
Искусственный интеллект.

Истошные : «Пустите!», «Пусти!»,

Жизнь мёртвую
заколачивая...

А если любовь у тебя – кровь и душа – одна на двоих,
То это тебя, не её, не его, не «бог терпел...» – опускают в яму!

И будь он проклят, какой-то там,
          переполненный поэзией смерти,
гениальный стих!

И пейзаж, беспробудно пьяный, –

Раскачается : ветками, детками вниз,
           Кровь-то как видна из сердца – настежь!
Так и подбираешь потом : крюк – шее, ноге – скользкий карниз...
И ладошкой – глаза себе застишь.


2.


Несчастная любовь имени Маяковского –
неостановимая,

Как кровь Цесаревича Алексея, как поэзия под шеренгами с топотом!
На тысячи из мечтавших любить – один любимый, одна любимая, –

Но даже, если
я выведу из под камней в голову
рыдающий стих, что потом?

Когда люди не могут жить как в последний раз –
ни год, ни день, ни, к а ж е т с я,
Не будет вообще дрожать у Лилии Брик
на ужаснувшемся лице к о ж и ц а...

И голос мой,
уже разбившийся в кровь об глазницы из прочности стали;

Уже захлебнувшийся слезами вдов,
    уже остывший от веры в богов, в зал п л а ч е т

О том, как, прощаясь с Матёрой, на бойню – судьбы свои и коров сдали

Сгорбленные жители ржавого механизма
 имени умолкшего Маяковского... И оглохнет покой
мёртвый, как жизнь, з н а ч и т...


3.


До последнего вдоха любя :
Облетевшую под ноги клёном...

Вызываю огонь на себя! –

Оставаясь в витийстве влюблённом, –
В хор, заплакавших песню, да как,
Уходящих по небу крылами –
Чувств! Пусть, скошенность в землю атак

(1) На руках вспоминается нами!
(2) Весом слёз не забудется нами!

День за днём свои строки губя :
Посреди лежбищ тел токовища...

Вызываю огонь на себя! –

– Да, последний остался! Пусть свищет

Над душою в крови – грозный смерч...
– Так нельзя жить, – объят взгляд пожаром.
Копошится двуногая смерть,
В роддомах раздают участь  даром!

Над ребёнком, над тенью скорбя,
Что заплёвана в доску толпою,

Вызываю дожди на себя!

Я пытаюсь тащить к водопою
Развороченный пулей прыжок,
Царь зверей, гривой грозен багровой...

– Продержись, вдруг уйдут,
ну, дружок,

Здесь же бойня!
Здесь тянут коровой

На убой, это звери, пойми,
Эти добрые люди, лишь звери...

Вызываю!

Снам в сердце пальни,
Бог людской, и закрой, к чёрту, двери!

Обезумевший облик больниц,
Стариков и старух кроет простынь.

Вызываю всех брошенных ниц!
Всем отмучившимся присно –  пристань :

Измождённого рая причал!
В грудь кричал по ночам, плакал птицей –
Тонкой шеей мальчишки встречал
Охлест взрыва войны, поплатиться

Видом тонким, как свечка вослед, –
Грузом «200» – за корм в миске строем,
Доедай, современник, сосед,
Кров и кровь...

Матом
хлеб будней
кроем!

Вызываю огонь на себя!

Помешавшиеся помешали
Чайной ложечкой воду...Любя

Тихий отсвет заката, скрижали
На колоннах Рейхстага –  да, мы,
«Мы, псковские, дошли до Берлина!»...

Долго молча стояли дымы
Папирос... Дожидалась перина
Невернувшихся – белым пятном –
На подушках – в застиранном виде,
В почерневших в слезах об одном,
Если б кто ночи вдовые видел,

То, наверно, сказал бы, любя,
То воскрикнул бы вместе со мною :

Вызываю огонь на себя...
И белугою вспоротой вою.


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126101904196

-------------------------
Для тех, кто до сих пор не в курсе, хотелось бы спокойно и буднично объявить, что Поэзия - это не просто область беззаветного служения поэта языку, это условное название некоего таинственного и запретного действа, а именно : это название процесса прикосновения очень редких людей (их называют талантливыми читателями и поэтами) к границам человеческого мира. То есть люди не от мира сего пытаются вернуться в родной дом, который находится не во вне, а внутри человека и попытка возвращения обречена на такое, обжигающее до ожогов душу откровение, такое безвозвратное обнажение всего, чем прежде жил, гордился, что выдержать это, выдержать даже наблюдение со стороны последствий этой попытки могут, буквально, единицы из каждой сотни тысяч людей, заявляющих сами себе, что любят или интересуются поэзией.

В этой связи, вся моя тема о прижизненном признании поэта должна, однако, восприниматься с изрядной долей условности, поскольку никакого, прежде всего глубокого, признания поэта в широком составе людей, конечно, не происходит вовсе, ни при жизни, ни посмертно. Только один большой поэт может понять другого, равного ему по ожогам, по жжёной коже и безотчётности жертвоприношения, но это понимание происходящего изнутри наружу практически невозможно рассказать на словах. Можно только словами, Словом, читайте стихи больших или талантливых поэтов и вы обязательно поймёте, что ничего не знаете о поэзии и состоянии жизни "поэт", но чувствуете, что это что-то очень особенное.

"Скоропись духа", как называл пик состояния поэта Пастернак, свершается в ином измерении, она нездешняя гостья, и можно спокойно смотреть на поэтическую речь, как баран на новые ворота, можно пытаться как-то втиснуть её в уровень стишков, но надо понимать хотя бы абсолютную тщетность подобных усилий.

"Облако в штанах", начинаясь как частный случай мелодрамы, завершается тем не менее такой отчуждённостью от ошибившихся в нём читателях, принявших текст за свой, земной :

"Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядёт шестнадцатый год.

А я у вас - его предтеча;
я - где боль, везде;
на каждой капле слёзовой течи
распял себя на кресте..."

----------------------------------------------------------

Ясновидящие слепые - вот, кто такие есть поэты. Они говорят не для тех. кто живёт, а для тех, кто живёт, умирая, умирая не от проблем со здоровьем или по обстоятельствам, а от тоски по родному дому, в котором всё как здесь, но... не такой ценой.

"А ночь, а ночь! Да это ж ад, дом ужасов!
Проведай ты, тебя б сюда пригнало!
Она - твой шаг, твой брак, твоё замужество,
И шум машин в подвалах трибунала."

Последняя жуткая деталь, последняя строка хорошо знакома каждому, кто ЖИВЁТ в настоящем, размером с прошлое : когда в подвалах ЧК расстреливали арестованных, во дворе, чтобы заглушить звуки выстрелов, заводили грузовик...
Размах ассоциаций, способность вычесть из миллиона успехов - даже одного погибшего по пути к ним, и после этого, отказать себе в удовольствии почивать на лаврах всех этих "успехов", - вот норма большого человека, читателя или поэта.

Исконное предназначение русского поэта когда-то прекрасно сформулировал Ходасевич :

"В тот день, когда Пушкин написал "Пророка", он решил всю грядущую судьбу русской литературы. Поэт принял высшее посвящение и возложил на себя величайшую ответственность. Подчиняя лиру свою этому высшему призванию, отдавая серафиму свой "грешный" язык, "и празднословный и лукавый", Пушкин и себя, и всю грядущую русскую литературу подчинил голосу внутренней правды, поставил художника лицом к лицу с совестью, - недаром он так любил это слово. Пушкин первый в творчестве своём судил себя страшным судом и завещал русскому писателю роковую связь человека с художником, личной участи с судьбой творчества. Эту связь закрепил он своей кровью. Это и есть завет Пушкина. Этим живёт и дышит литература русская, литература Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Толстого. Она стоит на крови и пророчестве."
(Ходасевич В. Ф. "Окно на Невском")

Например, у молодого Маяковского ещё было такое самоощущение, именно оно было его органическим свойством и едва ли не главной его лирической темой:

"Я
осмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которое не видит никто."

-----------------------------------------------

НЕ ЧИТАТЬ! - стишки как таковые.
НЕ ЧИТАТЬ - стишки более десятка секунд, если уж возникла ситуация, когда деться некуда.
НЕ ЧИТАТЬ ПОЭЗИЮ БЕЗ ГОЛОСА!

Вот вам, мои в веках современники и слушатели, мои пожелания.

В какой-то момент развития восприятия вы научитесь расслышивать разнообразие ничтожного или многочисленные стишки, практически с полуоборота, сходу, с первых строк, и дальше - "стоп!", выходите на свежий воздух!

Когда после прочтения поэзии, вы, однажды, ощутите, вполне буднично, что меньшего вам с этого мгновения не нужно, считайте, что вы обретаете шанс на жизнь, на выход из одноразового мира людей со стишками. И важно уяснить, что отказ от хорошего, от хороших стишков, например, это не значит, что "билет в поэзию" в кармане, но это значит, что вы уже подошли, например, к мёртвым, только что из петли, Есенину и Цветаевой, притянули их к себе, прижали, обмыли лица их, если не водой под рукой, то хотя бы слезами, и глубоко застыли в немом вопросе: "как же я раньше мог или могла не видеть их, лежащих перед всеми стишками, перед всеми добрыми людьми со стишками?!"

Спасибо вам, мои хорошие, за то, что не убиваете, что приостановили вскинутые камни в голову, что отложили казнь и суд, и у меня есть возможность, в этом закрытом закутке, в эпицентре далеко не поэтического потока досуга, сказать вам несколько капель крови : о себе, о поэтах, о цене поэзии, о жизни и смерти!

--------------------


Мандельштам однажды признался :

"Дошло до того, что в искусстве словесном я ценю только дикое мясо, только сумасшедший нарост.."

"Дикое мясо" - это не просто то, что вырвалось из самого сердца, что острее всего запало в душу, не только то, что больше всего ранит художника слова. В главном, это то, что приходит свыше, не результат процесса сочинительства, с подгоном строк, рифм и т.п., а как бы повеление, готовое русло с бешеным потоком метаморфоз! Слово, буквально, одержимо, его не сочиняешь, а записываешь с голоса, который ЗНАЕТ больше, в смысле, ЗНАЕТ ЧТО-ТО ГЛАВНОЕ О ТОМ, ЧТО ИМЕННО СЕЙЧАС НАДО СЛОВОМ ВЫРАЗИТЬ, и поэтому ещё, вероятно, когда мы произносим "большой поэт", то хотим сказать : поэт БОЛЬШЕ всех остальных знающий ЧТО сказать и КАК сказать О ГЛАВНОМ, если понимать под главным, например, ПЕРЕХОД ОТ ЧЕЛОВЕКА ОБРАЗОВАННОГО ПО ДИПЛОМУ К ЧЕЛОВЕКУ ИНТЕЛЛИГЕНТНОМУ В СОВЕСТИ.

Пока большинство потребителей досуга ковыряются в носу стишков, собственных и соседей по палате №6, поэзия строит мост перехода из мира внешнего в мир внутренний. Настоящая поэзия отличается от самого технически безупречного стихотворства именно присутствием в ней "дикого мяса". Не исключено, что соотношение "дикого мяса" и "соединительной ткани" в произведении есть единственно точная мера подлинности художника слова. В конечном счёте именно это соотношение решает, о крупном художнике или посредственном стихотворце идёт речь.

Соотношение "рукотворных и "нерукотворных" строк, вот что важно!

Поэт-мастер не должен замещать собою поэта-пророка. Концепция пользы так же крайне вредна и опасна :

"В наше время
тот поэт,
тот писатель, -
кто полезен!"

"Аня, - просил в шутку и в серьёз Гумилёв, - отрави меня собственной рукой, если я начну пасти народы". Это иронический перифраз пушкинского возгласа : "Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы?..." Пушкин, вероятно, перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что на памятнике его будут высечены якобы им самим написанные, а на самом деле приписанные ему Жуковским, слова :

"И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что прелестью живой стихов я был полезен..."

Стихи приходят к поэту, не спрашивая его согласия и не выбирая удобное для него время. А когда "приходят", остановить этот их приход уже практически невозможно. Потому что никто не может помешать внутреннему голосу, звучащему с огромной властностью.

"Стихописание - тяжёлый изнурительный труд, требующий огромного внутреннего напряжения и сосредоточенности. Когда идёт работа, ничто не может помешать внутреннему голосу, звучащему, вероятно, с огромной властностью. Вот почему я не верю Маяковскому, когда он говорит, что наступил на горло собственной песне. Как он это сделал? Мой собственный опыт - опыт свидетеля поэтического труда - говорит : эту штуку не обуздаешь, на горло ей не наступишь, намордника на неё не наденешь".
(Наталья Мандельштам "Воспоминания")

Как я уже сказал, поэзия это результат или даже процесс прикосновения к границам человеческого мира, или человеческих возможностей познания. Но это ещё и ПЕРЕХОД ГРАНИЦЫ, нелегальны, но желанный со стороны Провидения. Когда я, например, перехожу границу дозволенного, то первейшее ощущение : мир можно не только потреблять, но и создавать! Волна вдохновения накатывает и... дальше, возникает ещё даже не стихотворный текст, а как бы психологический портрет или эскиз к будущему тексту, как правило, это ещё не оформленная в слова идея или уверенность, что момент создания, пик выстраданности настал и можно записывать. Начинается трансляция из которой опыт автоматически выхватывает нужные мотивы, образы, темп передвижения мысли и чувства. Чем точнее начальный импульс желания и готовности писать, тем сильнее, точнее, весомее и необыкновеннее возникает узор словесной ткани. Небесный язык не имеет словесной формы выражения, это язык можно представить себе в виде живых, постоянно видоизменяющихся знаков или символов, содержащих суть. Поэтическая речь, это уже перевод с небесного на русский, но "перевод", сохраняющий присягу Языку, как главному содержанию любого произведения, принадлежащего поэзии, а не стишкам.

Первая строка, как первая скрипка в оркестре, очень важна. Первый или лучший поэт - тот, кто лучше других знает главную тему современности, с учётом его пророческих просветлений в будущее и утончённого обращения с прошлым. Никто не пишет сегодня на таком высоком уровне необыкновенности, от замысла до исполнения, как ваш покорный слуга. Ни те, кто более менее на слуху, ни те, кто нравится сегодня заметному количеству читателей понаслышке, ни те, кто побеждает в конкурсах с составами жюри из людей фатально далёких от поэзии. В мой поэзии есть то, что к чему можно возвращаться снова и снова, анфилада звукосмыслов, но мои стихи не для всех и каждого, не для первого встречного на пути поэзии. Ими можно и нужно ЖИТЬ, то есть терять себя (наблюдателя), и обретать себя тысячеимённго и безымянного, имеющего форму как её имеют облака. И конечно есть вещи, которые повторяются, мотивом. Самоповторения, обилие коих было, например, у Пушкина, это и сознательные пристрастия к определённым образам, мыслям, рифмам, эпитетам, это и часть крупных автоциклов, цель которых закрепление материала, это и стилистические, просодические навыки, автореминисценции. в конце концов всё это проявления одной "длинной фантастической мысли", которой, - по слову Блока, - одержим каждый истинный художник и присутствие которой есть самый верный и самый надёжный знак подлинности художественного творения.

Главный признак прижизненного признания, кстати, для большого поэта ещё и такой : его произведения не должны и не могут быть массово признаны при жизни в среде поголовных посредственностей, там, где процветает досуг и отбываловка, где правят бал клоны графоманов и скука, где есть разнообразие ничтожного, где все пишут разное, но как бы находясь на одном и том же полуподвальном этаже языка и пишут для того, чтобы лучше выразить себя, тему, сделать добро окружающим, и т.п. Поэзии нет в массовой среде или она там предмет для охаивания, гонения, забвения. Массовая среда, в свою очередь, не существует для поэзии. Двери поэзии открыты всем, а сердце бьётся за тех, кому жить дальше, свыше человека, после человека! Времени не угнаться за поэзией. Тайна ускользает из под гнёта профанов. Хрустальная туфелька Золушки не налезает на размер ноги бальзаковского возраста повседневности!)) Одноразовая продукция стишков может до отрыжки накормить голодных, а поэзия может помочь голодающим!)) Жизнь не обманешь. И если отныне искусственный интеллект заменит интеллект поглупевший и постаревший, то невелика трагедия, процесс массовой деградации пойдёт быстрее, а значит увеличатся шансы для Космоса оградить себя, спасти Бога и божественное от натурально искусственного в чувстве прекрасного и ограниченного в совести обывательского человечества!

------------------------

В непосредственной близости от иной Вселенной, в которой обитает Поэзия, протекает жизнь, если не её читателей, то её читающих. Читающие смотрят на Поэзию с высоты лба над книгой или в упор бараном перед новыми воротами, они пытаются объяснить себе написанное поэтом, подобно тому, как объясняют себе вообще всё написанное и радуются известному без утайки, неизвестному, но тоже, чтобы без церемоний, и серчают до нервного срыва, если, вдруг, текст Искусства Поэзии предлагает известное и неизвестное - не им, а каким-то другим людям, не из их числа, не их роду племени, не таким каковыми они себя знают, уважают и живут.

Читатели, в отличие от "читающих", знают чрезвычайность и чрезмерность поэтического Слова, чрезвычайную ненужность поэзии для хорошей жизни просто хороших людей и чрезмерную отстранённость её от всех целей хороших людей. Они нуждаются в поэзии, а не в хороших и плохих стишках, нуждаются в ней так горячо и остро, что поверяют ей все самые сокровенные моменты своей души; они спасаются поэзией от жизни человеческой, они спасают поэзию от человеческой жизни и её обитателей! Они читают, как в последний раз в жизни, поэзия - это сокровенный способ их существования.

Поэтому, наверное, поэзия так наедине со всеми и все околопоэтические сообщества : сайты, клубы, редакции, конкурсы, проекты, все площадки досуга - практически пусты. Там никого нет. Там много пустоты. Только "читающие", не живущие чтением, а просто читающие всё подряд. Только те, кто поэзию читает «на вытянутых руках», наравне с новостями о погоде, кто пользуется ею, как кремом для лица, чтобы выглядеть «ещё лучше».

Читатели, настоящие читатели поэзии умещаются на одной ладони, в смысле, хватит пяти пальцев, чтобы сосчитать оставшихся в строю, остальные умерли, пропали пропадом, вместе с Двадцатым веком, вместе с исчезнувшей страной, вместе с несбыточностью, положенной мечтам, вместе с самим понятием живой человек, живая жизнь. Остались тени от читателей, двуногие тени, плоские как заплёванный асфальт, пустые, как ваза с букетом цветов, забытая на подоконнике расселённого дома, с ними можно ГОВОРИТЬ о поэзии, но сама поэзия не говорит в них ни словом, ни делом. Кто-то из них обвешал себя регалиями, как ёлка новогодними игрушками, и надувает щёки для производства пшиков, кто-то решил быть себе на уме, спрятал себя под вывеской кличек, спрятал себя от себя самого, кто-то клонировал себя, чтобы не стеснять себя в накопившемся хамстве, кто-то просто поглупел и обиделся за это на окружающих, кто-то научил себя жить на одном месте, один и тот же день, год, кто-то так и не встретил в жизни любовь, счастье в любви, так и не сказал себе правду о себе, стал аватаром своей личности, выдал желаемое за действительное и стал неинтересным собеседником. И все вместе, как в песне Высоцкого : «все почти с ума свихнулись, даже кто безумен был!»))

Комната смеха над ужасом. Два в одном. Пустота уплотнилась и стала материей пустоты! Игра в прятки со смертью, авось не найдёт! Оказывается, можно быть человеком, переполненным волнениями, мыслями, делами, чувствами, словесными перепалками, творческим непокоем и при этом оставаться абсолютно пустым! Пустота, в данном случае, не отсутствие чего-то, а присутствие ничего – привыкание к ничтожному, «не хуже других», не хуже других, ставших многими или тем народом, которого избегает поэзия, в противовес которому поэзия и живёт и умирает.

«Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит...» –
такая правда о «читающих» вырывается у Мандельштама.

«Несчастен тот, кого, как тень его,
Пугает лай и ветер косит.
И беден тот, кто сам полуживой,
У тени милостыни просит»

---------------------------------------

Зачем окололитературные сайты собрали вместе столько людей? Что они делают с ними? Что люди делают с собой, посреди пустоты простоты и разжиревшей скуки? Ради этого надо было убивать лучших поэтов? Чтобы поставить на поток посредственное? Где предел беспредела в неуважении к памяти поэзии? За что нам всё это?! Заслужили.

Медленные убийцы поэзии – кто в составе?
Все?! А как же:

«С гурьбой и гуртом,
Я шепчу обескровленным ртом...»,

-----------------------------------------

За моим окном осень Двадцать шестого года. Ещё все живы, кто не убит. Есенин шутит (в воспоминаниях современницы) на трамвайной остановке, мол, «Трамвай подъевреиваю, раз нельзя сказать «поджидаю») Цветаева всматривается в облик пражского рыцаря уже из окна парижской квартиры, Мандельштам начинает поэтическую паузу, Пастернак начинает переписку с Райнером Марией Рильке, Есенин уже в могиле, на которой в декабре этого года застрелилась его Галина Бениславская. Маяковский пишет стихотворение «Сергею Есенину», Ахматова, после развода с Шилейко, впервые получила официально свою фамилию Ахматова, Блока уже пять лет как сгубили, чуть меньше прошло с момента расстрела Гумилёва...

Природа художественного творчества...
Вот ответ Пастернака, всем, кто думает, что поэты и поэзия могут быть «народными». Могут! Только в смысле – народу прямо в глаза! Тогда да, народные...

«Если Вы разделите людей на партийных и беспартийных, мужчин и женщин, мерзавцев и порядочных, это всё ещё не такие различные категории, не такие противоположенности, как отношение между мною и противоположенным мне миром, в котором любят, ценят, понимают, смакуют и обсуждают стихи, пишут их и читают. Это мир мне полярный и враждебный...»
(Борис Пастернак)

------------------------------

ДОРОГИЕ МОИ ВРАГИ!


Возьмите – пальто среди снега,
нательную веру в Христа и бессонные звёзды –
Глубокого неба настольный мой свет, напролёт ночь к рассвету!

Возьмите, враги дорогие мои,
пропадающий пропадом облик служения Слову
и хлеб не насущный, иной, раз насущного к ужину нету...

Надеюсь, не всех ещё, ветер студёный, заткнул по домам,
по погостам развёз ты?

Рыданьем затопленный радостным взгляд мой,
возьмите – на помощь, на память, – берите, –
Значок, в сердцевине которого спит мёртвым сном
Че Гевара в берете!

Вы, может быть, просто не знаете как беспощадно
на кончики вилок с ножами – дымящийся с кровью,
с биением – сердца кусок в рот берёте?

Мои дорогие, друзья тех, кто образ врага культивирует справно,
Вы, просто, хотите, чтоб жил Небожитель среди деревянных костров
и не плачущих кукол в руках всех девчонок – на равных!?

Но так не бывает – в Искусстве словесности!
Это не холст на стене вашей местности!
Это не чтенье на сон, чей, грядущий, в пути к понедельнику!
Это не : «Автор хотел показать...» – соглядатай – на ушко подельнику...

Это – другое : кровь, взгляды, ресниц взмах и выдох, и вдох.
Это не скрип декораций, Горацио, помни, здесь сшибка,
ошибка, ценой дорогою...во чреве эпох!

«Эй, о с т а н о в и т е свой гнев, дорогие, родные враги!» –
Так, в Англетере мальчишка, когда сапоги
Грудь придавили, нагана вошла рукоять
в его лобную кость, и нет сил на ногах устоять,
крикнул в рожи – угрюмые, сплошь из свинца...

А в храмах – над Сыном растерзанным – руки Отца...

В ночь, дорогие враги, отомстили ему –
Дружно, за всю свою жизнь, за обиды в дыму
за всё плоскостопье стишков, так бездарных вдвойне;
Он был – был убит к потолку на бескрайней войне...

Возьмите, мои дорогие враги, всех поэтов, талантов, возьмите –
Нательные в голову камни за пазухой, солнце в зените,
Возьмите свою закалённую сталь веры в Бога
И нас – без мучений убейте! ..Пустует дорога,

Что так дорога сердцу.. Я подарю вам – лишь тень
всех её высоченных мерцаний,

В которых нет тех сыновей, что убиты отцами, –
И гривы коней на скаку, всласть игривую тайну
из плюшевых мишек;

Я выстелю под ноги с грохотом топота душ ваших –
свет милосердия, – остановившийся с камнем на взмахе –
застигнутый совестью – детства излишек...

Возьмите моё, не совпавшее с вашим,
Возьмите житьё, в коем судьбами пашем,
Возьмите – единственный день, где на «скорой»
Везут вашу душу, что сделалась хворой,
Везут умирать на какой-нибудь койке...

Спросите : осталось ли времени, сколько?

Мои дорогие, враги, соглядатаи гибели,
вы проводили глазами – и счастье полёта над бездной,
и радость глубоких высот не коснулась ресниц
ваших сомкнутых взглядов, и вы ни при чём, никогда,
в стороне...

Но знайте и помните, враг ваш
так любит по Небу летать на коне и так верит в вас всех,
в разучившейся верить друг в друга стране,

Что стоит, впервые быть может, вам
стоит, однажды, талантливый почерк мой
вычитать дважды, и вслух, окропить кровью чувств мои строки,
которые, да, выше тьмы тьмущей жирных слюнявых
стишков и жестоки к картине, в которой мальчишка-поэт на полу Англетера –
Не должно так быть! Вот вам – слов моих правда и вера;

И пусть будет ваша над звёздами глаз –
дорогая навеки победа;

Всё! Вы – победили! От сель – до обеда.
Но только, прошу, забивайте камнями, наотмашь и сразу,
веками и днями – сквитайтесь! – заразу
Служения Слову – вновь в петлю... засуньте, но вот же, но всё же...

Заплачьте о нас, дорогие, дороже,

Чем жизнь нам – слова на траве, кровью вен на листках на паркете,
Вручную, о чём-то, о проклятом лете,

о том, что поймут только ваши потомки...

Заплачьте, хотя бы дождями, пусть тонкий
Останется след – струйка дыма, Печорин
К вам не обернётся, простите, печален
И тих его облик, лишь горсточка пыли...

И всё, что, прощаясь, и всё, что, прощая,
прощенья прося, мы друг другу
сказать навсегда позабыли...

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125100804762


-------------------------------

ТАЛАНТЫ И ПОКЛОННИКИ

Пора всё-таки нам с вами, мои слушатели, глубже заглянуть в суть того, что составляет понятие талантливость.

«Талантливо написанное», «талантливо прочитанное»...

В чём же именно суть их отличия, например, от просто хорошо, в смысле, интересно, складно, с чувством, с душою, со знанием дела написанное и, соответственно, внимательно, с интересом, без предвзятости, со знанием ценностей стихосложения прочитанное?

Мне представляется, что именно ответ на этот вопрос больше всего разделяет любителей искусства словесности, раздел пролегает глубже, чем уровень констатации факта наличия у людей различных предпочтений о прекрасном.
Дело всё-таки не в предпочтениях, то есть, если кому-то, например, Лермонтов больше по душе, чем Пушкин, это вовсе не означает, что Лермонтов, для данного человека, является талантом, а Пушкин нет, или что Лермонтов для данного человека талантливее Пушкина. Иными словами, любовь к Лермонтову не мешает признать талантом Пушкина, в рамках чьего-то представления,

Есть в основе того, что скрывается за словом «талантливое» что-то такое... что-то такое едва уловимое, что несоизмеримо выше любого самого добросовестного и душевного, самого чувственного и складного написания и прочтения. Но что же это?

Вопрос вопросов!

К тому же, есть ещё одна, вполне расхожая, степень оценки в искусстве, например, говорят : «Не просто талантливо, но гениально!». Получается, что надо, ко всему прочему, научиться улавливать высоту отличия гениального от талантливого.

Отложим до поры «гениальное» в сторону, попытаемся «талантливо разобраться с талантливым».

В условном присвоении титула или уровня «талантливое», главное не скатиться на предпочтения. То есть, вот уже просматривается первый признак талантливого читателя или зрителя, слушателя : никогда не скажет, например, так: «Рубцов и Бунин – это таланты, а Мандельштам и Пастернак, так себе, погулять вышли, не нравятся, и по отношению к первым двум они не таланты». То есть талантливый читатель (зритель, слушатель), высказывая предпочтение, всегда отдаст должное таланту тех, кто ему чем-то, пусть даже категорически, не нравится.

Значит, свойства или признаки талантливости объединяют, в частности, Рубцова, Бунина, Мандельштама, Пастернака. Но ведь это, казалось бы, такие разные поэты : по стилю, поэтике, по подходу к сущности и сути поэзии. Что же именно их объединяет в одном слове – таланты?

-------------------

ФАКТОР ЛЕГЕНДЫ

Пока все мы размышляем над ответом на поставленный вопрос, давайте уточним ещё такой момент : процесс «водружения на пьедестал признания (широкого и в узком кругу), зачастую, сопровождается созданием легендарного образа.

Например, легендарного, но не подлинного Винсента Ван Гога, как известно, создал ушлый немецкий галерист-искусствовед Юлиус Мейер-Грефе. Обладая бойким пером, Мейер-Грефе решил написать привлекательную для коллекционеров и любителей искусства биографию художника. Живым он его не застал и поэтому был «свободен» от личных впечатлений, которые отягощали современников мастера. Он не сразу «нащупал» образ того безумного гения-одиночки, который сейчас знают все. Сначала мейеровский Ван Гог был «здоровым человеком из народа», а его творчество — «гармонией между искусством и жизнью» и провозвестником нового Большого стиля, которым Мейер-Грефе считал модерн. Но модерн выдохся за считанные годы, и Ван Гог под пером предприимчивого немца «переквалифицировался» в бунтаря-авангардиста, который возглавил борьбу против замшелых академистов-реалистов.

Ван Гог-анархист был популярен в кругах художественной богемы, но отпугивал обывателя. И только «третья редакция» легенды удовлетворила всех. В «научной монографии» 1921 года под названием «Винсент», с необычным для литературы такого рода подзаголовком «Роман о Богоискателе» Мейер-Грефе представил публике святого безумца, рукой которого водил Бог. Гвоздем этой «биографии» стала история об отрезанном ухе и творческом безумии, которое вознесло маленького, одинокого человека, трудоголика, хорошо образованного в искусстве талантливого в самоотверженности труженика кисти на Олимп богов, в качестве непризнанного при жизни, незаслуженного гонимого ото всюду и всеми гения-самоучки.

--------------------------------

Удачно найденный образ творческого человека кем-то заинтересованным в его популяризации, не только залог широкой известности, но и стимул для профессиональных экспертов как-то иначе взглянуть на творческое наследие того, кто уже вызывает к себе широкий интерес и сочувствие.

Является ли, в таком случае, то есть в случае подмены реального творческого облика «лучшей версией себя» сама талантливость обманом? Совсем не обязательно. Всё тот же Ваг Гог был талантлив и без удачно найденной ему легенды. Легенда помогла стоимости картин и количеству продаж. Легенда затмила, например, того же Гогена, истинного бессребреника и новатора Искусства, но, вместе с тем, легенда не дотянула до истинной высоты художественного чувства Ван Гога, крохи коей он так трепетно рассказал в своих письмах к Тео. Легенда заострила внимание. А сам Ван Гог «заострил нож в сердце», написал главную свою главную картину под названием «Одержимость Искусством». Нет, вы не найдёте её на стенах галерей. Эта картина написана им внутрь себя, в лицо бездне, которая только условно называется «Искусством», а на самом деле является чёрной бездонной дырой, поглощающей душу художника, или непрестанной режущей кромкой карниза над пропастью невозможного!

Итак, ценитель Искусства черпает энергию порыва, прорыва в иное состояние жизни, превышающее все известные человеку, из картин Ван Гога, из картин Гогена, в равной степени. Для ценителя талантливости, как единственном условии принадлежности к Искусству, оба художника равно талантливы в обогащении восприятия магией не только отдельных полотен, но всего своего избранного творческого пути.


ВСЁ БЛИЖЕ К СУТИ ТАЛАНТЛИВОГО,
НО ИДЁМ МЕДЛЕННО!

Помните, как на своём творческом вечере Мандельштам, вдруг, выскочил из-за кулис, ворвался на сцену, Эйхенбаум ещё не закончил доклад о поэзии Мандельштама, когда раздался, буквально, крик Осипа Эмильевича: «Маяковский – точильный камень нашей поэзии!».

Казалось бы, такие разные, такие различные – что общего у Маяковского с Мандельштамом? – Талант!

Но в чём же, ёлки моталки, он выражается, чем именно объёдиняет совершенно разных, по стилистике и подходам к искусству, обладателей? Столько хороших поэтов, стихотворений вокруг нас во все времена, а талантливых – кот наплакал! Как же так? Сколько читателей не дотянули до степени распознавания талантливого посреди сносного, купились на бойкие словечки на злобы дня, на сходу понятные речи от всей души и... остались у подножия Искусства!

---------------------

продолжение

Итак, талантливость. Что характерно для её проявления?

Заметный внешний признак её : талантливый творец (поэт, писатель, художник, скульптор) ПОЛНОСТЬЮ СОСРЕДОТОЧЕН НА ДЕЛЕ ВСЕЙ СВОЕЙ ЖИЗНИ, реализует своё призвание, ставшее судьбой, с максимальной степенью САМООТВЕРЖЕННОСТИ, вплоть до самозабвения! Никаких отвлекающих факторов, никакой злободневности, никаких посиделок на досуге с болтологией в среде профанов на пенсии или пенсионеров духа и тому подобных потребителей искусства, остановивших себя в развитии души, в критическом взгляде на самих себя! Невозможно представить себе талантливого творца, который, например, обзавёдётся клонами, будет на постоянной основе тратить время и силы на так называемую политику, будет охаивать таланты, будет участвовать в каких-то тусовках, типа конкурсы с подсчётом количества запахов, звуков в произведении. Талант сторонится тусовки, является изгоем в любой среде потока посредственных в слове и восприятии стихотворцев, не участвует в обмене похвалялками, противостоит творческой отбываловке всевозможных редакций и редколлегий, противостоит ВСЕМУ потоку досуга, со всеми его калифами на час, предпочтениями хорошего, авторскими междусобойчиками и представлениями о прекрасном.

Талант потому и не признан прижизненно заметным большинством, потому что создаёт или находится на таком высоком уровне представления о прекрасном, который обнуляет всю массу не только слабенького, примитивного, но прежде всего вполне сносного, или хорошего - читателей понаслышке, стихотворцев-графоманов со стажем незнания себя, деятелей без дела, стишков без поэзии, общения без роста восприятия или сознания.

Талант, своим словом и делом, нарушает покой представления об искусстве, в том числе представления об искусстве словесности, как о части культурного досуга, которая якобы существует для культурного планомерного развития обыкновенных, то есть ничего не меняющих в себе кардинально, людей. Но Искусство не для наблюдателей со стороны, НЕ ДЛЯ ХОРОШЕЙ ЖИЗНИ ОБЫКНОВЕННЫХ ЛЮДЕЙ, создаётся.

NB! Искусство - это полная противоположенность всей хорошей жизни и даже мечте, размером с хорошую жизнь!

Искусство поэзии, например, не для художественной раскраски взгляда хорошего обывателя на окружающий мир создано! Это только кажется обыкновенному в дерзновении и откровении человеку, что любимые им стихи созданы прямо-таки для него, чтобы ему было легче, приятнее, понятнее, отраднее ковылять к трём аршинам на кладбище, нет и ТЫСЯЧУ РАЗ, НЕТ!

Для помощи обывателям в благополучном и размеренном подыхании в рамках человеческого выживания любой ценой существует целая область посредственного творчества, в частности, ХОРОШИЕ СТИШКИ И ИХ АВТОРЫ. Они найдут простые, как плевок на асфальте, мысли и строки, которые помогут ОБЫКНОВЕННОМУ человеку, ничего не меняя в себе, почувствовать себя необыкновенным. Они отреагируют на все злобы дня, они укоренят душу или сознание человека в рамках его текущих возможностей и от всей души, от всего сердца помогут всем желающим оставаться такими, какие они есть и там, где они находятся!

ТАЛАНТЫ пишут ПОЭЗИЮ.
Они не от мира сего и не мир сей представляют, даже если неискушённому в тайнах поэзии читателю кажется, что поэт пишет прямо-таки для него, и пишет что-то очень земное и знакомое. Это только иллюзия причастности поэта к нуждам и чаяниям НАСЕЛЕНИЯ - НЕТ! - ПОЭТ ПИШЕТ ДЛЯ НАРОДА, то есть той части населения, которая уже стишков не пишет и не читает, у которой на них рвотный рефлекс выработался и есть точное понимание Искусства, НЕ ПРОСТО КАК ИСТОЧНИКА КРАСОТЫ, НО КРАСОТЫ ПРИ СВЕТЕ СОВЕСТИ, А ЗНАЧИТ, РЕКВИЕМА ЭТОЙ САМОЙ КРАСОТЫ.

Мало кто знает, что крылатая фраза Достоевского о красоте в романе "Братья Карамазовы" имеет важнейшее продолжение : " Красота спасёт мир, если она добра. Но добра ли она?"

Добра ли та красота, которая создана от всей души, но посредственным образом, то есть с помощью поверхностных, типовых слов, образов, выражений, с глубиной лужи? Добра ли та "красота", которую создают на массовых площадках потока обычных слов, обыкновенным составом ничего не меняющих в себе людей, год за годом убивающих на досуге даже попытку любого таланта показать всю сложность и неоднозначность человеческого бытия?

Итак, мы постепенно понимаем (в идеале моих надежд на вас, мои слушатели), что "не всё так просто под луной", что кровь, которая сегодня льётся, что, например, мальчишки и девчонки, которые возвращаются в похоронках и цинковых гробах их семьям, напрямую связаны с досугом добрых хороших людей со стишками и восприятием размером со стишок!

Мы с вами СМЕЕМ понять, что ТАЛАНТ это нечто очень сконцентрированное, самоотверженное как путь, как призвание, и вместе с тем, это что-то такое высокое, что превышает в духе, в слове и в восприятии мира ВСЕХ ПРОСТО ДОБРЫХ, ДОБРОСОВЕСТНЫХ, ХОРОШИХ ЛЮДЕЙ И ИХ ХОРОШИЕ ОДНОРАЗОВЫЕ СТИШКИ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ!

Нам есть о чём подумать, даже тем, кто достаточно состарил себя, чтобы разучиться думать честно, и уже закостенел по отношению к себе и возможности перемен в себе.

------------------------------

"... Всякий поэт - "колебатель смысла", то есть он не пользуется суждениями-формулами, которые в ходу у людей его эпохи, а извлекает мысль из своего миропонимания. Люди, пользующиеся приличными и общераспространёнными формулами, не могут не обижаться, когда перед ними возникает мысль - сырая, необработанная, с ещё нестёршимися углами... Люди, чурающиеся этого сырья говорят: "А чем он лучше нас?" или : "Очень он обидчивый, презрительный, заносчивый - вечно спорит, вечно всех учит"... Под эти погудки шла травля и Ахматовой, и Мандельштама, и Пастернака, и Маяковского, пока его не сделали государственным поэтом"
(Н.Я. Мандельштам "Воспоминания")

Надежда Мандельштам, конечно, говорит о талантливом поэте. Именно талантливый "извлекает мысль из своего сырья", превышает свою эпоху падением в её бездну, созданием Слова, которым "кашу не сваришь", голодных не накормишь. "Пресволочнейшая штуковина", диковина - талантливая вещь поэта! Хорошие обыкновенные люди в растерянности. Они цепляются за "Жди меня" Симонова и говорят : "Вот это поэзия! " Ан, нет! Это хороший стишок. Он жить помогает... А Поэзия? А поэзия помогает умереть - умирать в жизнь вечную. Неужели всё так грустно? Нет, не грустно, если помнить о том, что где-то за тридевять земель в тридесятом Царствии Небесном, то есть внутри самого человека может быть жизнь, в которой счастье не на чужом горе, в которой нет разлук по-живому, брошенной старости, выживания любой ценой и арены хлеба и зрелищ.

Талантливый поэт СВОЕОБРАЗЕН !
Если кто пишет и читает стишки, то, просто, возьмите практически любое произведение талантливого поэта : из прошлых лет, из современников могу отвечать головой за себя, прочтите, но не так как обыкновенно читаете стишки, глазами, а в голос, да ещё несколько раз, настраивая по ходу попыток текст как особый инструмент тонкого звучания, и уже одно это может многое сказать без слов о том, ЧТО ТАКОЕ ТАЛАНТЛИВЫЙ ТЕКСТ, ТАЛАНТЛИВЫЙ ВЗГЛЯД НА МИР.

Талант СОЗДАЁТ в читателе ТАИНСТВО, НО, ВОТ БЕДА, ЧИТАТЕЛЬ ТОЖЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАЛАНТЛИВЫЙ - ТО ЕСТЬ ТАКОЙ, КОТОРЫЙ УЖЕ НЕ ПИШЕТ СТИШКОВ, НЕ ЧИТАЕТ СТИШКИ И МОЖЕТ ОТЛИЧИТЬ СТИШОК ОТ ПОЭЗИИ.

И вот на этом, как говорится, круг замкнулся.
Только подобное может воспринять подобное.

ДО ТЕХ ПОР ПОКА БАЛУЕШЬСЯ СТИШКАМИ, ПОЛНОЦЕННОГО ВОСПРИЯТИЯ ТАИНСТВЕННОГО ОЧАРОВАНИЯ ПОЭЗИИ НЕ ПРОИЗОЙДЁТ!
Пожалуйста, помните об этом!

И ещё : талантливое произведение состоит не из строк и строф, но из неизъяснимого чувства наслаждения словесной тканью, под условным девизом: "Пока читаю - живу!". Вы сможете ТАК читать?

altER EGO

«Когда поднимается занавес.. жрецы святого искусства изображают: как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки, когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль – маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, – то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своей пошлостью. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно».
Константин Треплев, герой пьесы Чехова «Чайка»


Встречались мы часто во снах, когда мозг умолкал – мне взамен просыпалось –
Просыпалась россыпь лазоревых крох: ты встречало, как парус –
Здесь встреча ребёнка, навстречу ему распахнувшему руки... Как парюсь
В твоей тишине: и там утро в потрёпанном сне прописалось...

Там будто бы Будда или «будьте как дети», там Бог-еретик верит слабо
Во всех, кто поверил в него – это скучные камни – смотрите,
Их тащат за пазухой Савонаролы добра, будто сгусток парабол;
Их вера с цепи сорвалась, – помогает душе при артрите!

На ощупь тебя узнаю: тебе тесно в учебниках физики, – с треском
Весь смысл провалившей, под тяжестью яблок Ньютона.
И нет тебя там, где добро на цепи, правда мечется в голосе резком;
Где распределяют по горлам ошмётки легенд, как ломти от батона.

Бесформенный чан твой сплошных впечатлений, аллюзий, аллюров, коллизий.
Из жерл Колизей – жатва, жаркая кровь, палец вниз с жирным рёвом.
Солёные капли приморских дождей липнут, будто к «маркизе»...
Мир жадных желаний, ты знаешь, капризным ребёнком зарёван.

Ты знаешь, я орнаментально рисую земной дефицит заскорузлый –
На терпких словах унисон высоты глубины разговора;
Мы осиротели на блики от слов, на рассказчиков, знающих русло
Глубокой любви к очертаниям тайн, к рукотворству узора.

Ты старше меня, Alter ego моё, – слишком тысячи лет и исканий,
И нас разделяет перрон: ты глядишь на меня, в дальний путь уезжая.
Я просто лоза, из которой сухое вино по бокалам в Тоскане;
Я – красная капля на скатерти белой твоих урожаев.

Ты мне оживлял : морось тайны : с брусчаткою штрассе, фонарь канул светом...
В блестящий поток Баухауза, в метре от счастья всплывали:
Изогнутой мысли изящные вещи: кофейник, ступени, при этом,
Как будто кричали: «Вся истинное – не в углах, но в овале!»

А где-то гремели тазами с бельём полоумные жители злобной неволи:
Казённые всхлипы казнённых эпохой пустых междометий
В ночи издавали казарменных душ душегрейки, ты хочешь того ли,
Чтоб я никогда не касался людских фолиантов? – Никто не заметит –

Как жизнь умерла, как осталась вся в прошлом, в альбомах из дубленой кожи;
В Сантьяго-де-Куба, как в мокрой Ботсване, старик был в цугцванге,

Вдруг, вспомнил,
что вышедший в море и выцветший в чувстве,
ну, очень похожи...

Ты просишь учесть : лишь на пару глотков – тишины в акваланге –

Осталось. Дельфины подвсплыли и чайки нависли крылами над штилем...
Раскинулось море тоски, как ты знаешь, о чём-то высоком.
Мы, будто двуручной пилою, пространство ручное злой прихотью пилим
И пусть все букеты земли – победителям в ноги, из окон,

Но что-то другое – иная знобит меня страсть – среди толп, войн и маршей –
Всех лестниц, что вниз отшагают нас всех, нашу смелость тугую...
День к ночи приник, будто младший братишка к сестрёночке старшей.
Ты – знай, я с рождения этого – жизнью своей не торгую!

Восстань, моё сердце! –
На твёрдый порядок вещей из профессий, конфессий,
Где мелкие люди долдонят о найденном благе о боге.

Привставшее утро... Над морем попыток постичь... Морось с солнцем развесит...
И остановившийся миг у Мане остаётся в дороге.

Я запросто, заново, засветло заполонённый заморским заливом;
Заплаканный дождиком – от Занзибара до дней Порт-Артура...
Пою о тебе, мой в веках собеседник, случайно счастливом.
И разноголосица вслух впечатлений – моя партитура.

Как выколот кистью зрачок у Сезанна, так выморочен из обзора –
Смысл жизни – у кромки её познавал я – и ценник, и цену;
И стену сухих предпочтений, и домыслов – в нас возвели – из забора;
И Чайка, оставшись без крыльев во МХАТе, покинула сцену...

Цвет слов моих – он из картины Гогена, он полон исканием: «Кто мы?».
Цвет тайных течений, сквозь тысячелетия толщи стояний, ведущий
Того, кто в дороге и знает слова, что так редко выходят из комы :
Виднеются статуи веры, припущены райские кущи...

Ты непредсказуем, мой друг, как нахлынувший в душу любовный напиток,
Глянь, невидаль сонно колеблется, слышу, вдоль взгляда морского!
И плотный узор бытия выткан пальцами, хватит ли ниток?
Седым обещанием – быть человеком – я просто и намертво скован.

Я в роскоши сумрака, в чреве эпох оказался с лихвою, лишь видно :
Как в детях, отныне, пресыщенность к плюшевым играм ликвидна;

Как выпукло бьётся уставшее сердце, как волнами скорби
К душе подступает, как рвётся на волю судьба, помоги мне
Сдержать безобидную участь прожить просто так на земле, спину горбит
Сентябрьский хребет тишины, расположенный, будто бы в гимне,

В торжественном ходе времён, где витийствуют стрелки курантов на башне;
Где, как Винтерхальтера сны и деревья в картинах – без тени
Обходятся... Я создаю мир, а не потребляю порядок вчерашний.
И переходящая боль нипочём – об твердь неба падений.

Ты учишь меня собирать окровавленных дребезгов жизни осколки –

В единую данность : здесь вера в крови по колено;
здесь кухонный гвалт коммуналки;

Здесь конквистадоры науки, религии – прут, бедолаги, – О сколько
же можно терпеть – расплодившийся раж обнаглевшей кухарки?!

Здесь – бомба нужна! – Чтоб накрыла – и добрых, и злых, выживающих скопом!
Притон обывателей: чванство шагов, никуда не идущих.
И всё, что осталось мне – уединиться, исчезнуть в луче одиноком,
В украденной ночи, где воздух ворованный, прежнего пуще...

Спят лики друзей : полегли, полегли, полегли, но остались желанны
Высокие крохи свободных, как ветер, минут, значит, надо,
Лежащий на рельсах крик выпростать в темень: «Убита же Анна-аа!»
И вышколена к вертикали дорических дум колоннада –

Не в жизни, а так, понарошку, с поправкой на вымысел правды гонимой.
И, значит, свершается мир, созерцаемый в чувстве иначе.
И слюни людей, обезумивших в боге, я верой посыплю голимой.
И жить не возьмусь на доходы добра с окровавленной сдачи.

Зовёшь меня в шторм! – Не даёшь угомону волнам, осязающим кручи
Сплочённых присутствий открытого моря с бушующим веком.
Я солнечным цветом озвучить пытаюсь восторг свой горючий.
Пусть плачет, смеясь, даль, летящая морем и скрытая в облике неком.

День, реющий мыслью: как счастье безадресно просится в окна –
В врата Зазеркалья : ты сам не от мира сего – из безбрежности родом.
И Царствие Неба – грохочет прибоем морей, развевает волокна...

Кто срезал под корень луч солнца? –
нет жизни «для всех», «всем народом»...

Есть только : одна на двоих – для любимых! Всё. Рухнули в небо. В обнимку
Земное прервав тяготенье... Как всё-таки осень багряна!
Есть хор психопатов, вальсирующих в лагерях Воркуты под сурдинку.
И русский десант, умирающий с честью под зноем Баграма...

...Вот, море. Оглохшая толща воды. Нет в ней капель отдельных, лишь брызги.
Есть за горизонт восхождение чувств, есть прилежность прибоя:
И цвет одинокого паруса в книжке; старик есть и мальчик, и брезги;
И старь, неохватная вширь... Есть гарпун китобоя...

Сюжеты остывших эпох ты дарил мне : на рейде молчат каравеллы...
«Таинственный остров» застыл на странице, потрёпанной штормом.
И чувства скрестили как шпаги, раскатистых метаморфоз кавалеры.
И под «Лебединое» в бывшей стране чтут вождя, влежку в чёрном.

А я всё искал, всё ищу, всё на что-то надеюсь, дружище мой дальний!
Всё кажется, в Новом году будет лучше, чем в прежних подвалах
Расхристанных настежь домов, но по рельсам гудит магистральный
Поток наших судеб... Горсть звёзд мне со звоном в ладонь подавала

Столетняя ночь.. Ничего не меняется в жизни, но разве что хуже
Становится правда и вера в Отца – на расправу нам – Сына
Отдавшего! – Этой ценой предлагают нам веру внутри и снаружи?
И старость дрожит, словно оголодавшая в сумерках псина...

Качается маятник жизни : где «право», где «лево», и нет «середины»,
Проходит её, словно «скорый» минует названия станций.
И стайкой надежды льнут к солнечным бликам средь моря тоски, как сардины..
И утро желаний бесстыдно желает бесстрастным остаться.

Эх, сколько дорог под шагами: мы шли с тобой в бой под Торгау и Шипкой!
Несли на руках невесомое детство, средь звёзд Ойкумены.
И бомбы на голову в первом под Брестом июне считали ошибкой;
И не было нам под бичами плантаций – ни сна, ни еды, ни замены...

Кончалось бесстрашие. Руки устали держать крест меча крестоносца..
О скольких рубили с плеча – иноверцев, и еретиками
Наполнены улицы мира... День рук торжества на крови – переносится...
Чадящие души охранников веры кровь смыли руками...

Горит моя песня! Мерцает горсть звёзд на погонах – в строю уходящем,
В котором идут не за славой, родные по духу, как дети...
Поручиком Неба, поэтом высокого шага – Ищите! – Обрящем! –
Служу вам, ровесники песни, и ныне и присно, в ответе

За слабость вцепившихся рук, что не станут стрелять по команде «Пли!», или
Не будут крестить поперёк живота – веру в бога без счастья.
Пусть все поголовно давно о цене, ради цели с добром, позабыли,
Я – против толпы! – с ней один на один – я против бесчестья!

...Уходит в созвездия слов несказанных моё Alter ego, простите,
Земная судьба, абсолютно любая, так дорого стоит!
Я верю : в песочницу, в то, как ребёнок «секретики» прячет открытий;
В ещё нерождённую тайну... Вдруг, с видом открытка – на столик :

«Привет, это я,
среди звёзд Ориона,
где Лаптевых волны льнут к скалам на Крите..».


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125091706976

----------------------

Ну что же, мои в веках слушатели, мы с вами говорим о самом важном : о том, по сути, почему одни души обретают Небо после остановки сердца, а другие, казалось бы, дипломированные, со стажем труда от и до, с пожизненным глазением на шедевры искусства, с любовью к поэзии, с набором предпочтений, тем не менее, обретают комья земли глубиной в три аршина, то есть умирают насовсем?

Дальше идут, в Небо уходят только талантливые : талантливо пишущие и талантливо воспринимающие написанное. Так что, разбираться в том что есть талантливое, а что обыкновенное - дело особой важности и значения.

Талантливость в поэзии, если угодно, главная из всех талантливостей, поскольку поэзия есть высшая форма словесности. Но и научиться видеть её именно в поэзии труднее всего. Первенство поэзии над прозой исходит из самой формы : такой степени разрывного сжатия Слова как в поэзии в прозе нет и в помине. Но сама по себе сжатая ёмкость ещё не гарант талантливости. Нужна ещё очевидная причастность написанного к уровню всечеловеческого наследия, когда талантливое произведение содержит в себе обобщения мысли и чувства, взгляда и паузы, которые как бы омыты волнами многих поколений. Уровень языка талантливого произведения включает в себя лучшие достижения в области собственно Слова и его звукосмыслов. Талантливое произведение углубляет достижения совести и в высшей степени важной абстракции или неопределённости, как ключевой связующей однозначности. Талантливая архитектура Слова продолжает рост именно того сознания, которое существует автономно, необусловлено выживанием и неподвластно человеческой жизни как таковой.

Много есть произведений, которые хороши в раскрытии определённых заданных тем, которые волнуют или написаны на волнующую тему, но если в них не чувствуется, КАК МИНИМУМ, лучшие образцы поэзии прошлого, если в них не угадывается огромная закадровая работа со словом как таковым, то они остаются в категории "хорошие стишки" для хорошего существования без ключевых перемен и вызовов миропорядку.

Талантливое - это всё-таки ПРЯМОЙ ВЫЗОВ МИРОПОРЯДКУ!
При этом, форма этого вызова может быть вполне спокойной, мирной, размеренной, но СОДЕРЖАНИЕ непохоже на содержание стишков.

СОДЕРЖАНИЕ ТАЛАНТЛИВОГО ЕЛЕ УЛОВИМО, ТОЧНЕЕ ГОВОРЯ, ОНО ТРАНСЦЕНДЕНТНО ПО СВОЕЙ ПРИРОДЕ - НЕ ИМЕЕТ НАЧАЛА И КОНЦА, И САМ ПРОЦЕСС ЗВУЧАНИЯ ЭТОГО ТЕКСТА И ЯВЛЯЕТСЯ ЕГО ТАЛАНТЛИВО ОБУСТРОЕННЫМ В ВЕЧНОСТИ СОДЕРЖАНИЕМ!!!

NB! Вы как будто входите в лунную ночь в бурный поток реки или в пугающе тёмный омут, сулящий на каждом шагу всё что угодно, только не то, что можно предвидеть, вычислить, рассчитать, логически предположить и ожидать как известное в той или иной степени!

Вы, читающие, со всем вашим опытом жизни и чтения, погружаясь в талантливое, талантливо провозглашая текст, ощущаете состояние близкое, вероятно, к невесомости, ваш "вес", вес вашей самости исчезает, вы становитесь не тем привычным субъектом жизни, который что-то делает, в данном случае, читает, а как бы САМИМ ТЕКСТОМ, СЛОВОИЗЛИЯНИЕМ, ПРОЦЕССОМ, ТКАНЬЮ ИЗ КОТОРОЙ СОТКАНО ВОСПРИЯТИЕ. Это значит, что талантливый поэт создал вам атмосферу или условия для всеобъемлющего состояния сознания, в котором нет проблем воплотиться во всё, что НАЗВАНО СЛОВОМ.

Талантливое Слово - это иное имя Бога!
Талантливое - это возможность несуществования самости!
Вас нет в талантливом тексте, есть только ваш голос, как проводник со свечой, раздвигающей своим пламенем самовозникающие смыслы, или их комбинации. Постепенно, привыкнув к поэзии, забросив стишки, вы сможете сродниться с невиданным и неслыханным наслаждением самоисчезновения. Точнее говоря, реальность предстанет перед вами не как что-то устойчивое, в раз и навсегда созданное, но как ПРОЦЕСС МЕТАМОРФОЗ, КАК ВЗАИМОСВЯЗЬ ЦЕЛОГО И ОТДЕЛЬНЫХ ЧАСТЕЙ на условиях полного равноправия.

Талантливое не из слов состоит, не из содержания типа : "Стихотворение на тему" или в "В этом стихотворении автор показал, рассказа...бла бла бла"

Нет! В талантливом стихотворении поэт ничего не описывает, не перефразирует известное, не добавляет художественности обыденному, НЕ ГВОЗДИ ЗАБИВАЕТ МОЛОТКОМ СОДЕРЖАНИЯ, отнюдь, в талантливом произведении талантливый читатель имеет возможность СТАТЬ ПРОЦЕССОМ РАСТЯЖЕНИЯ ТОЧКИ ДО РАЗМЕРОВ НЕОБЪЯТНОСТИ, ИЛИ ПРЕБЫВАТЬ В МИРЕ, ГДЕ ОКЕАН ВЛИВАЕТСЯ В КАПЛЮ!

Можно сказать и так : талантливое произведение для голоса с оркестром смыслов - это всегда предложение читателю стать Богом или умереть на время звучания текста, исчезнуть как известная самой себе личность и стать каким-то новым огромным существом, включающим в себя всё что есть в мире.

----------------------------------
Поэтам, талантливым поэтам нет места в современной конфигурации литературного пространства. Они изгои в дружной склочной семье простых, как гвозди в крышке гроба, обитателей присутственных мест потока в виде публичных домов творчества с продажной любовью к поэзии или домов престарелых графоманов слова и восприятия, которые начёсывают чубы своей значимости в среде падкой на ничегонеделание, ругань, охаивание скопом вдумчивых и несогласных, лесть и поверхностные чувства ко всему на свете. Господствуют клоны, тёмные личности спрятавшие себя за светлые аватарки, важные профаны с надутыми щёками, гуры стихосложения с нулевым представлением о поэзии и пенсионеры духа, соединившие поглупевший интеллект с искусственным, патриотизм с программой Suno, чувство прекрасного с типовыми одобрялками шедевральных стишков соседей по деградации. Нет честного взгляда на себя со стороны! Нет даже попытки стареть без стишков! Нет ничего, кроме одного и того же! Нет перспективы. Молодёжь ушла в андеграунд с пивом, в примитивные речёвки, обозвав их поэзией, талантливые поэты и читатели затерялись, загнанные в подполье, потеряли всякую надежду отыскать поэзию в огроменном потоке ежедневно пребывающих стишков, которые заполонили все углы и щели затхлых помещений вокзала в никуда или почтового телеграфа с адресом "До вас требования!". Поток тянет ручонки с листочками своих стихов от всей души: "Прочти-ите и меня-яя!", масса разноцветных в обликах мечтаний людей неизбежно приобретает единственный цвет - цвет уравниловки, БУЛЫЖНЫЙ : "Будь как все, не высовывайся из себя самого! Тогда только тебе обеспечат уют невменяемости и абонемент пожизненного пребывания таким какой ты есть до конца дней твоих!" - вот примерный лейтмотив, зазывающий обменять посредственное на публичность. Такого ужаса деградации не знала ни одна современность. Даже те, кто протестует в душе, плюнули на ситуацию : "Гори оно всё огнём и ясным пламенем!"

Но жизнь и смерть жизни не обманешь!

Никакие клоны, аватары, никакой искусственно поглупевший интеллект не спасают ОТСУТСТВУЮЩУЮ ЛИТЕРАТУРУ от факта абсолютной брошенности и ненужности КАЖДОГО в среде попыток ЗАБОТЫ О ВСЕХ БЕЗ РАЗБОРУ! Военный коммунизм расхищения личности с продразвёрсткой совести не обеспечивает творческого роста души. Читатели, ставшие писателями, стали ни тем и не другим. Реализовалась строка "До основанья, а затем..." До основания, как всегда, получилось, в смысле, разрушена вся прежняя система литературного отбора лучших из массы хорошего и плохого, а новая система плевала на таланты со всей своей высоты метр с кепкой и культивирует "народный театр", типа как в "Берегись автомобиля" : "Пора, м, друзья, нам, м, браться за ВильЯма нашего, за Шекспира!"))

Смех от ужаса!

ТАЛАНТЛИВОЕ ОТНОШЕНИЕ К ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ : из чего состоит? Из правды о неправде!

Осип Мандельштам на века вперёд написал как получается, что год за годом, несмотря на то, что по отдельности все вроде бы порядочные, а в целом правит бал неправда :

НЕПРАВДА

Я с дымящей лучиной вхожу
К шестипалой неправде в избу :
- Дай-как я на тебя погляжу -
Ведь лежать мне в сосновом гробу.

А она мне солёных грибков
Вынимает в горшке из под нар.
А она из ребячьих пупков
Подаёт мне горячий отвар.

-Захочу, - говорит - дам ещё!
Ну, а я не дышу, сам не рад...
Шасть к порогу, куда там!.. В плечо
Уцепилась и тащит назад.

Вошь да глушь у неё. Тишь да мша,
Полуспаленка, полутюрьма.
- Ничего, хороша, хороша...
Я и сам ведь такой же, кума...

4 апреля 1931


Талантливо сказать - надо знать кому!
Талантливо сказать - сказать в глаза всем!
Талантливо сказать всем, что поэзия на всех не рассчитана!
Талантливо - это не "правда-матка", это правда матом!))

-----------------------------------------------

ОБРАЩЕНИЕ В МАНДЕЛЬШТАМА

Приветствую вас, граждане поэзии!

Эта подборка – моя степень проникновения, мой уровень постижения поэзии и восприятия Мандельштама. Первое стихотворение этой подборки не посвящено, а обращено к нему, он его читает, вашими глазами охватывает, вашею единою гортанью одаривает голосом, звукосмыслами пространство поэзии, доселе неведомое многим почитателям и знатокам. Остальные стихотворения – моё обращение в Мандельштама, продолжают главное за что боролся в поэзии Мандельштам – дух захватывающую речь, которую не спутать с прозой, не переложить на язык прозы, речь, сугубо поэтическую, которая не умещается на плоскости существования даже самых ярких, хороших приятных и понятных стишков, речь, бегущую «с джонки на джонку через всю ширину реки» и не ведающую о том, как она это делает! Называя настоящего писателя «смертельным врагом литературы», Мандельштам хирургически точно определил когда-то размер пропасти или размер крови раны, разделяющей талантливого поэта и нескончаемую тусовку формализованных литераторов, со всеми их регалиями, хорошими и плохими стишками, мешками макулатуры от литературы. И если поэзия, по словам Мандельштама, это «сознание своей правоты», то я, сознавая свою правоту, беру на себя ответственность перед современностью и будущностью, заявляя о себе как о лучшем из тех, кто сегодня создаёт поэзию. Обладающий поэзией жизни читатель, непременно попадёт под магию очарования этих стихотворений. Неимущий в поэзии почитатель стишков непременно отстранится от этих стихотворений, не зная что с ними делать, а главное, что делать с собой, со всею своею жизнью, не включённой в высоту пропасти их тайного очарования. Так я и назвал свою новую книгу: «Высокая пропасть».

Читайте, слушайте и обрящете!
До встречи на перекрёстках эпохи,

Ваш лучший поэт нашей худшей современности
Вадим Шарыгин


Мандельштаму

"Сохрани мою речь навсегда..."


Настала торжественность : памяти, взгляда и голоса обнажена —
Темна беззащитная стать, как в чернила макнули.
И длится секунда, как падая, слышит расстрелянных стоны княжна,
И царствует ночь только в пору цветущих магнолий!

Сухими напейся слезами из Чистых прудов!
Мне стих Тридцать первого года — прожить бы вручную.
И пляшет духанщиком день, все чаинки продав,
И речь окунают в ангарскую прорубь ночную.

Хватающих воздух губами, зашедшихся кашлем, блаженных найди —
Ходячие тени, свершившихся лет доходяги —
В осеннюю блажь погружённые строки, у коих вся смерть впереди,
Хватили из мёрзлой бадьи веселящейся браги!

И грянулась оземь давно ненавистная весть:
Что нет таких горл на земле, чтобы выпростать свары
Ночных камнепадов, и тихо при этом учесть,
Ночных «воронков» ужасающе-тихие фары...

Свой голос остывшей буржуйки отставший запишет поэт, наготу.
И бледные тени трамваев, злой дребезг вбирая,
В моём, до костей обнажённом, в сиротском, в таком же московском году
Исчезнут под натиском солнца, в разгаре раздрая.

9.09.2020 года


Дикое мясо


«Дошло до того, что в ремесле словесном я ценю только дикое мясо,
только сумасшедший нарост... Вот что мне надо»
Осип Мандельштам

В покинутых домах и в бездыханных весях —
Огни, одни, о дни мои, нечаянная россыпь фонарей,
Примите странника, пусть я слезами высох,
Взволнованным мирволю москворечным снам и делаюсь бодрей,

Когда царит простор и Савскою царицей
Ступает ночь, и тенью по стене крадётся аравийский лязг!
Жизнь пропадом пропала, но вернёт сторицей
Туман — остроконечнейшую шаткость шор и шалость ласк.

Минуя рык, стяжавших беспробудность клеток,
В которых миллионы лакомятся диким запахом жратвы,
Я больше не касаюсь взглядом глаз и меток
Стрелок, остановивший сердце навсегда, мы все — мертвы!

Я радостно молчу словами о великом
Высокочувственнейшем равнодушии своём, мне всё равно:
Ни жив, ни мёртв — вдрызг не причастен, поживи-ка
Вот так, узнаешь, в пальцах разотрёшь рациональное зерно!

Наклон стены иль свежее объятье спячки?
Мой славный бред свободных очертаний, бытиё мне на черта?!
В Крыму заклинивший наган в руке Землячки
И струйка крови запеклась в белогвардейском уголочке рта.

Окончательный вариант концовки стихотворения:

Нам жизнь теперь на крохотных лугах, спит горсточка, в тумане.
Поспите, могикане вы мои, пусть не справляется костёр с кромешной тьмой!
И тишина под небом. И-и в о л г а молчит. Строка обманет,
Ведя тропинкою неведомой, в цветущий мир, за горизонт мечты, д о м о-о ой...

Изначальный вариант концовки стихотворения:

Ни Запад, ни Восток уже, ни север с югом —
Не надобны! Печорина увозит вечная коляска, ээ-эй...
Саднит поэзия... И тихо станет другом
Есенин, стонет, чуть живой...И полночь стынет в сумраке полей...

В покинутых пространствах ветер, волком воя,
Оспаривает ночь у мёртвой тишины, но пустота сильней:
Лишь ты да я, да мы с тобой, нас нынче двое :
Читай, дослушай до конца до горизонта тонущих коней!

В ночь на 28 декабря 2019 года



Из цикла «Цветаева, Мандельштам, Пастернак»


О Мандельштаме (1)

Взгляд запрокинут в Рим, из рун изъят.
И топкая бездонность глаз — утопленница Майской ночи —
Анфас : из амфорных руин, из «ять»...
И зоркости, парящей в тишине, растоптанный комочек.

На тонком гребне вспенившихся губ :
Следы изведанных чудес и липкий хохот скомороха.
Небрежный тон действительности груб.
Легко становится, и вместе с тем, до слёз, до дрожи — плохо!

На выпуклых словах — слепая муть.
Спустились певчие с хоров, бредут впотьмах по вязкой пяди.
И рухнувший вглубь сердца сон вернуть
Не представляется желанным мне, простите, бога ради!

Кормилец нефов, нервов, куполов;
Длань арбалетчика в миг высвиста стрелы в нутро атаки.
Спит дворник, мебели для печки наколов...
Танцуют грозди спелых рук и ног — гарцует ритм сиртаки.

Прочищенной гортанью минарет
Бродяг на пир коленопреклонённый созывает, плача :
О том, что пусто небо, Рима нет,
О том как по; ветру раздольные развеяны апачи!

Пасьянс разложен. Трефы. Бубна пик.
Червивой стала черва, сердцем перезревшим багровея...
Какой-то малый у дороги сник
И полоснула мысль, как бритва сквозь ухмылку брадобрея:

Никто к нам не вернётся, чернь кругом,
Сгорает ночь, объемлем мир , присядем на дорожку!
Степь ярко подожжённая врагом,
Жизнь лебединая — не навсегда и смерть — не понарошку.


О Мандельштаме (2)

Взгляд запрокинут в Рим, из глаз изъят.
На дне глазниц : триерный всплеск и звёздный пояс Ориона.
Бой сердца, словно вытрушен из лат, —
Царь Иудейский, на камнях, подле расшатанного трона.

На тонком гребне вспенившихся губ
Следы искромсанных чудес и липкий хохоток Петрушки.
Небрежный тон действительности груб
И эхо голоса об стенки бьётся в кровь — латунной кружки!

На вызревших словах — не смыта муть.
Спустились певчие с хоров, идут впотьмах домой, шаги считая.
И надо в сердце обронённый сон вернуть —
О вышитых на небе снах над тушею Индокитая.

Кормилец сытых, зодчий Покрова,
Тебе ли Грозный царь дарует жизнь, выкалывая очи,
Чтоб не построил лучше... Смерть права :
Народ, безумствуя, безмолвный зов по мостовым воло;чит.

Прочищенной гортанью минарет
Бродяг на пир коленопреклонённый созывает, плача :
О том, что пусто небо, Рима нет,
О том как по; ветру развеяны раздольные апачи!

Непредсказуема метафора, как та,
Косая скоропись предновогодних почерков открыток,
В которых чувства через край, когда
Московский снег идёт и Петербургских радостей избыток!

К нам не вернётся время, но возьми
Щепо;ть Сахары раскалённой с ще;потью двуперстья смысла!
Столько на звёздных пастбищах возни,
Что красота — дождишком вкрадчивым — над тихой далью свисла.

2019


За то, что я в пропасть взойду

«За то, что я руки твои не сумел удержать»
Осип Мандельштам

За то, что я в пропасть взойду и оставлю открытою дверь
В полночную тайну полуночной прелести сада, —
Я должен испачканный кровью души бросить бисер, поверь,
В забрызганный грязью загон, где жуют до упаду.

В блуждающих ветрах ночных рукоплещут цветами года —
В которых изящество взгляда и мысли аккордом
Последним, стихающим явлено... Явь, ты, как речь, молода
В сновиденном старчестве облика облака твёрдом.

Откуда же взяться всем взявшимся за руки вкруг всей Земли,
Когда б ты меня удержала от шага в поэты!
Колючие мётла в колодцах дворов кущи в кучи смели
И райские руки снам выдали волчьи билеты!

А ты, угасая, тащила обвисшие крылья, ждала –
Зажжённой свечи! – Я учился любить, в час по чайной...
Сусальные слёзы – московских небес пролились купала.
И падшую ночь довелось утром встретить случайно.

И стоят ли все мои строки двух выцветших крыльев твоих?!
Зачем восстаю против неба земного, скажите!
И кто-то, как будто за волосы, волоком выставит стих
Под сумрачный дождь, и умолкнет, как все, небожитель...

В распахнутый ветер окна, вместо старости, в радость шагну.
Разбился упавший полёт? Да, но даль-то какая!
Лишь парус вдоль скрежета шторма глаза провожают ко дну...
Ишь, волны грохочут об берег, в мятеж вовлекая!

18.07.22


Я пью за последних младенцев

«Я пью за военные астры, за всё, чем корили меня»
Осип Мандельштам

Я пью за последних младенцев, ослепших от вспышки вдали.
За то, что нам некуда деться, за радий, за роды в пыли.
За всхлипы дельфинов в лагунах, за чеховских пьес прямоту,
За всё, что сказать не смогу, но...губами схвачу на лету.

Я пью за терпение свыше под куполом цирка церквей,
За ливень по глиняной крыше, за дом, от дороги правей.
За чёрную с белым волною нагрянувшую в брызгах блажь,
За слово, которым волную, за должное, что мне воздашь,

Когда, осушив горло влагой, покинет хрусталь лёгкий брют.
Я пью там, где тень бедолагой, отбросил предательски Брут;
Где песнь стрекозы обречённой прекрасней трудов муравья!
Я пью, там где поп и учёный, небесных отцов сыновья –

Развесили простынь льняную для смотра вживую картин.
Под смех, кровью вен разлиную земной, от любви карантин!
Я пью, уместив дождик мелкий в бокал, за иное, за вас,
Участники сумрачной сделки, постигшие... в тысячный раз!

19 июля 2022 года


-------------------

Так всё-таки, есть ли у талантливого чёткие критерии или надо довольствоваться разноголосицей мнений, предпочтений и признать, как данность, субъективность оценки?

Я могу предложить лишь свой подход к определению талантливого. В значительной степени внимательный слушатель или читатель уже многое уловил из моего подхода к талантливому в предыдущих частях этого материала, однако, признаюсь, меня самого предшествующие разъяснения полностью не удовлетворили, скажем, в течение всей этой лекции меня не покидала какая-то недосказанность в вопросе что или кого считать талантливым, а кого нет. Все мы часто можем слышать, например, такое : "А я вот знаю нескольких поэтов, так они и есть настоящие таланты, а другие меня не интересуют", или например, такое : "Рубцов, Есенин - это таланты, а Мандельштам, я его не понимаю, не читаю, и он не талант",,,,

Здесь мы говорим себе "СТОП"! Предпочтениям только дай волю, они сузят определение талантливости до всех и каждого! До расхожих фразочек : "сколько людей, столько и мнений", "о вкусах не спорят". Это, может быть, читатели понаслышке довольствуются личными предпочтениями, по типу: "Что мне понятно сходу и приятно слуху, то и талант!". Но гражданину поэзии надо разбираться в поэзии досконально, по крайней мере, на уровне выше собственных предпочтений, нужен взгляд свыше на поэзию и то как она создаётся, что из себя представляет как живой организм, как плавильный котёл Языка.

Я в своём подходе к определению талантливого отталкиваюсь от своего рода аксиомы Бродского, который в одном из интервью сказал о том, что поэт должен уметь подчиниться диктату языка. Так вот, большинство не талантливых, но производящих НЕ МЕНЕЕ СИЛЬНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ НА МНОГИХ ЧИТАТЕЛЕЙ, произведений настолько увлечены темой, раскрытием содержания темы или замысла автора, что ни о каком "диктате языка" в них и речи не идёт. Но есть абсолютно малая часть от общего числа произведений, в которых диктат языка ощущается, заметен, свершается в качестве ГЛАВНОГО СОДЕРЖАНИЯ произведения, поскольку их авторы ЗНАЮТ, ЧТО ЦЕЛЬ НАПИСАНИЯ КАЖДОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ НЕ В ТОМ, ЧТОБЫ КОМУ-ТО СТАЛО ЛУЧШЕ, ЧТОБЫ КТО-ТО ВСЁ ПОНЯЛ ОТ И ДО, И ПОШЁЛ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ ТУ ЖЕ САМУЮ ЖИЗНЬ, НО ЦЕЛЬ ПОЭЗИИ В ПРОБУЖДЕНИИ ВНЕ ПРОСТРАНСТВЕННОГО, ВНЕ ВРЕМЕННОГО, АЛОГИЧНОГО, ТРАНСЦЕНДЕНТНОГО СОЗНАНИЯ ЧИТАТЕЛЯ, КОТОРЫЙ УЖЕ НЕ СМОЖЕТ БЫТЬ ПРЕЖНИМ ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ!

Итак, важнейшая мысль :

ТАЛАНТЛИВОЕ, С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ВОЗДЕЙСТВИЯ НА ОБЫКНОВЕННОГО ЧИТАТЕЛЯ ИЛИ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СООТВЕТСТВИЯ КАКИМ-ТО НАСУЩНЫМ ВОЛНЕНИЯМ ИЛИ ДУШЕВНЫМ ПОТРЕБНОСТЯМ ОБЫКНОВЕННЫХ В ДЕРЗНОВЕНИЯХ ЛЮДЕЙ, МОЖЕТ БЫТЬ НА РАВНЫХ ИЛИ ДАЖЕ УСТУПАТЬ НЕТАЛАНТЛИВОМУ ИЛИ БЕЗДАРНОМУ (ПО ОТНОШЕНИЮ К СУТИ ПОЭЗИИ!)

NB! То есть талантливость произведения - это талантливость его языка, в который входит всё : глубина или высота авторского взгляда на мироздание , звукопись (сонм ритмов, интонаций, наличие ассонансов, аллитераций, это богатейшая лексика, неординарные словосочетания, и не запутывающие воображение, но всё же ошеломляющие образы, кроме того отзвуки лучших произведений прошлого, находки формы подачи словесной ткани, присутствие неопределённости, новые соотношения слов и звуков, проникновенность самоотдачи, непереводимость на язык прозы, отсутствие злободневности, анфилада не просто смыслов, а звукосмыслов!

ТАЛАНТЛИВОЕ - ЭТО ВОИСТИНУ ДУХ ЗАХВАТЫВАЮЩА РЕЧЬ, НАПРАВЛЕННАЯ ВНУТРЬ ЯЗЫКА, ЗНАЧИТ, СОЗНАНИЯ ЧЕЛОВЕКА, А НЕ РАЗЛОЖЕННОЕ ПО ПОЛОЧКАМ СОДЕРЖАНИЕ С ХУДОЖЕСТВЕННЫМИ ЗАМАШКАМИ!!!

О чём бы ни говорил в произведении талантливый поэт, он всегда заговаривается на высшем уровне меры и страсти, он всегда пишет Язык, зная, что именно ЯЗЫК ОПРЕДЕЛЯЕТ ПУТЬ, СУДЬБУ ЧЕЛОВЕКА.

Талантливое возникает не потому, что появился кто-то с даром слова, стал поэтом и шпарит талантливое направо и налево, талантливое возникает редко, возникает в моменты или в периоды особо сильной деградации языка и человека, талантливое возникает на перепутьях языка поэзии и надежд Провидения на человека как такового. Талантливое возникает там и тогда, когда Провидению требуется СПАСТИ ИЛИ ПРИОСТАНОВИТЬ ОПРОЩЕНИЕ ЯЗЫКА, А ЗНАЧИТ, И САМОГО ЧЕЛОВЕКА ДО УРОВНЯ БЫТОВЫХ МЕЧТАНИЙ И ОНЕМЕНИЯ ЯЗЫКА В МАССЕ ОБРАЗОВАННЫХ (НО ТОЛЬКО ПО ДИПЛОМУ) ЛЮДЕЙ.

Талант возвращает Языку место проводника в иное состояние жизни, создаёт магические словесные конструкции, языковые "места глубокого жительства или развития воображения". Талант вырывает человека из лап повседневности до гробовой доски. Танат пишущий требует таланта читающего, чтобы в тандеме, командой "единомысленников" перечить выживанию любой ценой и обывательству, как массовому образу существования.

Если поэзия, по выражению Бродского, находится где-то на полпути между интуицией и откровением, то можно сказать, что именно их развивает на основе языка своих произведений талантливый поэт.
Для того, чтобы понять стишки ИЛИ НЕТАЛАНТЛИВЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ интуиция и откровение с самим собой не нужны. Стишки не развивают ни воображение, ни интуицию, ни традицию глубокого откровения о жизни и смерти, они находятся на поверхности языка, как указатели, типа : "Вокзал туда".

ТАЛАНТЛИВЫЙ ПОЭТ - ЭТО ПРОДУКТ ЯЗЫКА, ОРУДИЕ, ОРУЖИЕ ЯЗЫКА, А НЕ НАОБОРОТ!

Всем сходу понятным, рациональным, логичным и сказанным одними и теми же словами в разных стихотворениях - реальность мира не исчерпывается!
Всё талантливое и создаёт и продлевает жизнь, которую всё бездарное живёт на досуге со стишками или без стишков, но только как обложку от интересной книги, не более того!

подумайте об этом


За многие годы пребывания, активного и пассивного, на современных мне окололитературных сайтах, у меня лишь укрепилась констатация того, насколько тотально люди, вроде бы составляющие потенциальную и действующую аудиторию любителей поэзии, далеки от неё, на каком глубинном уровне проходит разлом непонимания того зачем поэзия существует, что собою представляет и чем отличается прозы. При всём разнообразии и богатстве предпочтений, при всей дотошности знаний стихосложения, при удовлетворённом любопытстве подробностей жизни и творчества поэтов, при всей любви к поэтам и их произведениям, при всём многомиллионном (!) количестве написанных стишков и полученных авторами одобрений, я для себя вынужден констатировать, что в поэзии разбираются, буквально, максимум два-три десятка человек из всех сотен тысяч пишущих и миллионов любящих и читающих её!

О каком же "прижизненном признании талантов" можно говорить, если даже посмертно, если даже десятилетия спустя гибели поэтов, даже их преданные почитатели не в состоянии постичь что же, собственно, они любят. Нет, конечно, на вопрос об этом они ответят, что ИМ НРАВИТСЯ то-то и то-то, что они восхищены тем как... или что им больше нравится, допустим, Цветаева, а не Пастернак, и т.п. Но что именно произошло с ними после того, как они "полюбили" какое-то произведение или творчество какого-то поэта, мало кто сможет внятно ответить, даже и прежде всего самим себе. Характеристика "нравится" стала расхожей отговоркой, фактически, штампом, на уровне : нравится эта модель телефона, нравится синий цвет больше, чем зелёный...

Мой личный вывод печален и однозначен : НЕСМОТРЯ НА СФОРМИРОВАВШИЕСЯ ПРЕДПОЧТЕНИЯ И СТАНДАРТНЫЙ НАБОР ИХ ОБОСНОВАНИЯ, АБСОЛЮТНОЕ БОЛЬШИНСТВО МОИХ СОВРЕМЕННИКОВ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕТ ЧТО ЕСТЬ ТАКОЕ ПОЭЗИЯ И ЭТО БОЛЬШИНСТВО НЕ ИСПЫТАЛО ТОГО СОСТОЯНИЯ, РАДИ КОТОРОГО ПОЭЗИЯ СУЩЕСТВУЕТ НА СВЕТЕ БЕЛОМ!

Почему я сделал такой вывод?

Во-первых, согласно моего кодекса отношения к поэзии, если человек ДЕЙСТВИТЕЛЬНО оказывается под покровом Поэзии, если человек хотя бы раз в жизни действительно СРОДНИЛСЯ С НЕЙ И ПРОНИКСЯ ГЛУБИНОЙ ТРАГЕДИИ ЕЁ СУЩЕСТВОВАНИЯ СРЕДИ ЛЮДЕЙ, то первым проявлением любви или кровного родства с поэзией было бы, например такое : если пишешь сам, постараешься в обозримые сроки определиться с самооценкой и главное - сравнить свой уровень творчества с лучшими образцами прошлого и если сравнение не в свою пользу, то ЛИБО ПРЕКРАТИТЬ ПИСАТЬ СТИШКИ, ЛИБО ПИСАТЬ В СТОЛ.

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОСТИГШИЙ И ПОЛЮБИВШИЙ ПОЭЗИЮ ЧЕЛОВЕК, ПРОСТО, НЕ СМОЖЕТ СЕБЕ ПОЗВОЛИТЬ ЗАХЛАМЛЯТЬ ЕЁ СЛОВЕСНЫМ МУСОРОМ, ПУСТЬ ДАЖЕ НАПИСАННЫМ ОТ ВСЕЙ ДУШИ. Однако, наблюдается иная картина : так называемые любители поэзии, якобы не знают что пишут суррогат, а то и убеждены, что ничего плохого не делают, и не только пишут, но поощряют таких же как сами, нахваливают посредственное, распространяют его всеми доступными способами.

Во-вторых, незаметны никакие перемены в жизни людей, якобы постигших или полюбивших поэзию как таковую : досуг на форумах ни о чём, болтология и болтовня годы напролёт, те же друзья и те же враги, такое же участие в тусовке, как и у тех, кому поэзия неинтересна вовсе. Плюс к тому, совершенное неумение отличить поэзию от хороших стишков, да и выраженное нежелание это делать. Люди остаются теми же культурными обывателями, и со стихами Лермонтова за пазухой, и со стихами Есенина под мышкой, и со стихами Пастернака на языке, и со стихами Цветаевой на книжной полке... Никаких перемен : в совести, в поведении, в мировоззрении, в поступке, в отношении к жизни и смерти, в образе жизни! Был обыватель без поэзии, стал обыватель с поэзией. А то и графоман получается, готовый к употреблению, который носится со своими стишками по всем углам, конкурсам, в книжки их засовывает, так ни разу не сравнив их с лучшими образцами поэзии прошлого, так ни разу не позволив себе честное отношение к своим средним творческим способностям, пропустив, так сказать, свою посредственность мимо ушей.

ПУБЛИЧНОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО СО СТИШКАМИ И ЛЮБОВЬ К ПОЭЗИИ ВЕЩИ НЕСОВМЕСТИМЫЕ!!!

Если у кого совместимы запросто, значит, это не любовь, это вариант "нравится" : нравится синий цвет, нравится поэзия, нравится платье в горошек, нравится галстук в полоску...

НЕТАЛАНТЛИВОЙ ПОЭЗИИ НЕТ! - ВСЯ, ЧТО ЕСТЬ ТАЛАНТЛИВА, но ТАЛАНТЛИВА НА УРОВНЕ ЛУЧШИХ ИЗ ЛУЧШИХ!

Всё просто : хотите поэзии в себе, а не себя в поэзии : сравните свои стихи со стихами лучших поэтов прошлого, сравните своё творчество в целом с тем наследием, которое уже есть в составе русской и мировой поэзии, ДОГАДАЙТЕСЬ ВСЕЙ УЦЕЛЕВШЕЙ СОВЕСТЬЮ СВОЕЙ О ТОМ, ЧТО МЕНЬШЕГО, ЧЕМ УЖЕ СОЗДАНО НЕ ТОЛЬКО НЕ НУЖНО, НО ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ любимых вами поэтов НЕ НУЖНО! Всё, что не дотягивает до лучшего, является не просто частным случаем самовыражения и творческого зуда, но тяжким грехом по отношению к любимой поэзии, она, любимая, кровью истекла за то, чтобы вы любили её читателями, а не теми кем являетесь - ни читателями, толком, ни писателями!

Есть прямая зависимость между публичным стишочничеством и НЕВОЗМОЖНОСТЬЮ постигнуть или сродниться с Поэзией.
СТИШОЧНИЧЕСТВО И ПОСТИЖЕНИЕ, И УВАЖЕНИЕ, И ЛЮБОВЬ К ПОЭЗИИ - НЕ СОВМЕСТИМЫ!


ПОЭЗИЯ, ОНА ВЕДЬ КАК ЛЮБОВЬ, ЕСЛИ ЕСТЬ, ТО НАСТОЯЩАЯ, ПОСРЕДСТВЕННОЙ ЛЮБВИ НЕ БЫВАЕТ!
ПОСРЕДСТВЕННОЙ ПОЭЗИИ, ИЛИ ПОЭЗИИ "НА ЧЕТВЁРКУ С МИНУСОМ", "НА ТРОЙКУ С ПЛЮСОМ" ТОЖЕ НЕ БЫВАЕТ!

пожалуйста, подумайте об этом.

-----------------------------------------

ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ ОКТЯБРЯ

Если бы вы только знали, дорогие мои мятежники духа, – какое это счастье – быть на отшибе массового помешательства публичными стишками, на обочине пустопорожнего досуга, вне трёхмерного добра и зла, вне достигаемости Времени и одноразовых людей! Под сенью звёзд, под сводами воображения, под покровом Провидения , обретая восходящий поток ветра вдаль и восходящие по лицам облетевшей осени слёзы радости...


Я выпростал из недр гортани голос, отдал певчим,
Протяжно верующим в веру, в мир иной.
И знал, что срам безумства на крови, вдруг, станет легче,
Что нас услышат – в прорве неба с глубиной.

И лики, сами заточённые в оклады, пели
Акафист вызова – вольготный, яркий, горстка свеч
Раскачивалась пламенем и вторила капелле,
Как пело утро! В унисон! – Как всех сберечь

От веры в бога мёртвых, в твёрдый полумрак религий
Людьми придуманных от горя и потерь?
Громады древности передвигал во мне Вергилий.
Шёл, с языком наружу, нёс Эйнштейн портфель...

И стрельчатые мысли-на-Нерли, взмывали клином –
Над лбом расшибленным в дверь Неба, дальше, ввысь!
Жизнь, приторный проветрив ладан, в облике былинном
Скорбь миновала... Как же счастье заждались –

Мы все, мы, вышедшие в дальнюю дорогу к звёздам,
Летим Снегуркой над костром, нас нет уже
На красном поле жатвы русых кос, нам воздух роздан
Через плечо в подсумках, совесть неглиже

Бредёт, избитая до полусмерти, сколько можно!
Я голос высвободил в жизнь и вышел вон
Из веры с потолком! ... Ко мне прижались осторожно :
Слепая девочка, старик и море, мерный звон.

В обнимку падал я... В высотах глубины – строй певчих,
Строй перелётных слов, взор потерпевших глаз –
Предстательствовали пред тишиной и стала легче
Снов невесомость на подушке в ранний час.

10 часов утра, 25.10.2024

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2024
Свидетельство о публикации №124102504035


Приветствую всех наших, всех граждан поэзии,
в свой День, всем желаю обретения состояния свыше, мира, неподвластного
миру обыкновенных в совести и восприятиях потребителей досуга!

--------------------

Что происходит с людьми на современных окололитературных сайтах?
Становятся они лучше или хуже, чем были до регистрации?
Почему торжествует и правят бал : скука, неуважение к собеседнику как таковому, забвение и гонения на таланты, бездарная манера общения?
Почему побеждает рутина, поверхностные взгляды, профанация литературной работы и чёрное душою старчество?

В каком отношении к общей деградации современных людей находятся окололитературные сайты?

Если кто-то не хочет расстраиваться, то лучше не искать ответы на эти вопросы.
Достаточно того, что современные площадки выполняют функцию резервного склада, в том числе для творчества горстки поэтов.
Остальное можно принять как издержки. И запомнить единственный девиз любой тусовки : "Оставь надежду всяк сюда входящий!"))


Поэзия учится сосуществовать бок о бок с массовым потоком квази поэзии.
Можно и нужно набраться терпения.

Пустомели, сменяя друг друга на поверхности жизни, исчезают, как вода в унитазе, шум стихает, крышки накрывают итоги многолетнего досуга.
Не требуется : ни убеждений, ни надежд на лучшее, ни общения на ножах, ничего, кроме доброжелательного неучастия в отбываловке, кроме выбора самостоятельного творческого поиска и пути, на котором создаётся собственный мир и жизнь, неподвластные тусовке и её искусственно поглупевшему интеллекту.

ОБЛЕТЕВШЕЕ

"Что, Александр Герцович,
На улице темно?
Брось, Александр Скерцович,
Чего там?.. Всё равно...."
Осип Мандельштам


Всё воздыхает,
чередуется, влечёт,

Таится, в гуще недомолвок утопая,
Как будто взмахи журавлей наперечёт
Глазами знает, Вечность, в роли шалопая,
С носка подкинув, облетевшую в мечтах,
Жизнь груды листьев, будит эхо, будет весел
Влекущий облик, вечер, сгорбленный в мостах,
Плывёт, орудуя тенями вместо вёсел.

Слышна ударом об бочину веры : «Боммм!»
Кручина кирки... Со страниц «Архипелага»
Разносит с маху скорбь кирка... Во дне любом
В соседях звучно спят «салака» и «салага» –
– Что вдруг взбрели на ум? – Наум провёл рукой
По кромке воздуха набитой скарбом лавки.
Ладонь, сгоняя с фолианта в пыль покой,
Наглядно помнила, что был когда-то ловкий
И молодой, и статный в жестах, и жених...

Привычно жалобно мяукнула калитка...
– Избоина, дуранда, колоб, проще, жмых –
Отживший отжим жизни! – твёрдая, как плитка
В шкапу забытой шоколадки, – мысль клинком,
Затем, прикинулась слезой на роговице...
День шёл домой. И вечер к дому был знаком
С тяжёлой мыслью, что пора бы удавиться,
Чем так входить, изо дня в день, как тень, сюда,
В осенний дом, где в мёртвом сне забылись вещи –
Всех, кто здесь был... Луны округлая слюда
Блестела очень тихо... Осень знала вещий
Напев безропотного рвения ветвей...
Ему бы, просто, чиркнуть спичкой об планету,
Зажечь – камин, свечу, иль дуги от бровей,
И звонко выронить бы под ноги монету!

Как подаяние? Как «решка» иль «орёл»?
И да, и нет... Зажёг в потёмках папиросу...
Дом в конце – жизни века улицы – набрёл

Мой облетевший с о н м :
Луна. С о н к снам... Н о с к носу...

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2026
Свидетельство о публикации №126102604825

---------------------------------------------------


«Если главным отличием человека от других представителей животного царства является речь, то поэзия, будучи наивысшей формой словесности, представляет собой нашу видовую, антропологическую цель. И тот, кто смотрит на поэзию, как на развлечение, на «чтиво», в антропологическом смысле совершает непростительное преступление – прежде всего против самого себя»
Иосиф Бродский

Меня лично не взволновало и не заинтересовало пока творчество ни одного человека на этом и остальных площадках, из тех, а соглашусь, это всего лишь нескольких тысяч авторов, с коими я бегло ознакомился в течение, скажем, десяти лет. За исключением, может быть, Олега Павловского. Все остальные, кого удалось хотя бы немного почитать, а для меня достаточно порою и одного стихотворения, чтобы почувствовать уровень, остались за бортом моего внимания и интереса. Хорошее, добротное впечатление и радость соприкосновения с поэзией случилась при чтении Миясат Муслимовой. Я анализирую лонг-листы многих конкурсов и проектов, я шерстил подборки поэзии всех толстых литературных журналов последнего времени, знакомился с творчеством тех. кто на слуху широкой аудитории, но НИКОГО, РАВНОГО ЛУЧШИМ ОБРАЗЦАМ ПОЭЗИИ ПРОШЛОГО НАЙТИ НЕ СМОГ. Смущает не только слабый уровень Слова, уровень Языка, но совершенно непоэтический уровень восприятия. Кроме того, мало кто выдерживает дистанцию, мало кто работает над собой, как проклятый, чтобы ощущалось развитие, а не топтание на месте, почивание на сомнительных лаврах. Не исключаю, что есть поэты, которых я не знаю и они пишут поэзию, равноапостольную лучшей поэзии до них. Но мне пока таковые не ведомы. Остальных читать не хочется.

Именно после охвата значительной части активно пишущей и публикующейся аудитории, я сделал для себя вывод, что поэзия сейчас находится в полном упадке, в полной неизвестности, её не знают, как те, кто не читает, так и те, кто читает. Поэзии, как плеяды поэтов высокого уровня и заметной численно аудитории ценителей и знатоков, читателей, её сегодня, просто, нет.

Моё творчество, на мой взгляд, единственное, которое достойно продолжает или сохраняет ту высоту Языка, которую уже покорила, огромной ценой, русская поэзия. Говорю это без тени сомнения и после огромного труда постоянного мониторинга поэтического пространства, а так же на основе наличия личных чётких критериев отличия поэзии от хороших стишков. Провидению, судя по всему, всё равно сколько поэтов продолжат высоту пути или удержат открытой дверь в иное состояние сознания - один, или десять, или сто. Поэтому, отбор строится не так, что, например, есть первое место, а есть "в десятке лучших". Нет! Так отбор не происходит.

Отбор происходит следующим образом : если поэт ежедневным, ежемесячным, ежегодным трудом подтверждает уровень, а ещё лучше демонстрирует рост творческих возможностей, то по нему равняют остальных, и если кто-то демонстрирует спад, перешёл на уровень стишков, перестал находится в режиме полной самоотдачи, поиска и развития Языка, то несмотря на предыдущие заслуги, такой поэт вообще выпадает из сферы внимания Вечности. Помните? - "у того, кто имеет, тому дано будет, а у того, кто не имеет, отнимется и то что имеет"! Многие поэты, поддавшись уровню и образу поведения тусовки, скатились на уровень стишков, сами того не замечая. потому что захотели совестить комфортное пребывание в толпе с творческими достижениями, но такой номер не проходит! Толпа равняется на лучших из худших и равняет таланты под себя : из дерзновенных делает нормальных, от мира сего, понятных и приятных толпе.

Прижизненное признание пишущего какой либо организованной толпой или большинством участников любой окололитературной тусовки - это приговор любому поэту, как поэту, это подтверждение того, что ещё один человек на белом свете сдался, сдал позиции, предал память о гибели русской поэзии, запятнал её подвиг, её сущность и суть.

Меня не интересуют предпочтения графоманов. Имею собственный, выстраданный взгляд на ситуацию в современной поэзии. Не навязываю свой взгляд, кто не согласен со мною может рассчитывать на априори уважительное отношение к иному мнению, в случае если это мнение опирается на чёткую систему аргументов, позволяющую отличать поэзию от стишков. К голым в обосновании предпочтениям отношусь прохладно и во внимание их не принимаю. Споров больше не веду, по крайне мере с теми, кто не вызывает ощущение сбалансированного, глубокого в восприятии, интеллигентного человека.

К сожалению, поэзией стали называть чуть ли ни каждый стишок с парой удачных эпитетов, а поэтами чуть ли ни каждую старушку, топорно разъясняющую в рифму, как она родину любит, или каждого паренька бальзаковского возраста, пишущего одними и теми же словами разные стихотворения. В любом случае, пьедестал поэзии, или эшафот её не постоянен, это огонь, который требует дров, это топка печи, ждущая подброса угля, а главное ПОЭЗИЮ СОСТАВЛЯЮТ ТЕ. КОМУ ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ БУДУЩИМ ПОКОЛЕНИЯМ, ЧЕРЕЗ ГОЛОВЫ СОВРЕМЕННИКОВ!

ДЛЯ ВСЕГО ВРЕМЕННОГО ДОСТАТОЧНО СТИШКОВ.
ПОЭЗИЯ ВНЕ ВРЕМЕНИ.
СВЫШЕ ВРЕМЕНИ!

--------------------------------

ВЗГЛЯД

«Ищите прежде Царства Божия и правды Его»
«Много званых, а мало избранных» (Мф. 22:14)
«Если кто не родиться свыше, не может увидеть Царствия Божия» (Ин. 3:3)
«Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мф. 13:12)

Взгляд был блуждающий,
Не то, чтобы вольготен, но какой-то
Как будто голыми глазами : ясность, та ещё, –
И как рука стрелка, по миллиметру плоскость тишины
Вниз покидающая – будете стрелять? –
с искусной анаграммой рукоять
заряженного кольта,

Так, расставаясь с напряжением внутри,
моё присутствие срасталось с этим взглядом,
Который, ловко оседлав глагол «смотри»,
Располагал к себе – отсутствием в проклятом –
Тяжёлом мире гирь, весов и мер :
Смеялась, будто под щекоткою, округа –
Лучами, бликами и близостью манер,
Вместивших начинавшегося друга:
Доступность, такт, свободный выбор, миф,
Слагающийся исподволь, сподручно;
И тень качалась улыбающихся нимф,
И полдень с полночью стыл на часах наручных...

Взгляд прирастал : цветущим шелестом лугов,
Победной жертвою ферзя во чреве миттельшпиля;
Штаб Май-Маевского, оставив ночью Льгов, –
Взгляд углубил, как бы мерцаньем звёзд на всплесках штиля, –

Возлюбленную часть души всей Анны в Омске – смотрит в Адмирала
И вместе с ним под лёд, подкошен пулей взгляд – полёт, польёт
лицо слезой, вспорхнув на крыльях счастья,
в части касающейся чести, умирала...

Она смотрела вслед его шагам, в такт поступи конвоя...
Я понял : этот взгляд... им любят, смотрят, служат Небу – двое,

Идущие на смерть в шинелях на распашку, без заминки;
Им видят танго, вальс, взлетающий с пластинки...

И бархатный вагона с отречением в нём воздух спал,
Смежая тёмный взор в окно и дым, и Николая;
И вмёрзшую в Россию поперечность рельсам шпал –
Лелеял взгляд, покинутость по капле крови накаляя...

Но не было – ни бравых маршей в нём,
ни праведного гнева, ни обид, ни траурной до смерти схватки.
Всё было братским, будто кто краюхой жизни делится...
Казалось, матерь, среди голых внутрь стен,
касается чуть раскачавшейся с ребёночком кроватки,
Или в ночи глухой зашлась, слезами сироты казанской, девица

О ком-то вспомнив : маму, утро, губы в молоке?
Взгляд был дождём наполнен пополам с сухим вином
и смытыми дождём слезами тоже.
И тем, как тихо с нею мы спускались,
к той, тонущей в сияньи лунном, умозрительной реке;
И тем, как тихо, как под занавес судьбы
любовь становится дороже...

Не требовалось «верить» и креститься,
Чтить, почитать, молиться, каяться взашей!
Взгляд перелистывал, как бы крылами небо птица,
Картины памяти – завязочки пришей –
К улыбке во весь рост – ты никому не должен, дудки, –
Доказывать, и верить – лишь смотри:
Четвёртые горят над степью сутки,
И стёкла треснутого зрения протри,

Чуть удержав в руке очки, звучит: «По коням!»,
Взгляд на дыбы, вперёд и шашки на;голо, и с наглостью в село!
Вдогон погибели, погонам с горстью звёзд, погоням,
И времени, что всех нас замертво позёмкой замело –

Снегами с кровью, – и атакой с диким глоток рёвом,
Взгляд опрокинул лес винтовок со штыками, смял
Наш эскадрон и наградил ночлегом – с кровью кровом,
Гримасой клоуна во сне тревожном осмеял...

Неуловимая, с ослепшей немотою,
Сопровождала взгляд – податливость, молчал –
Глашатай правды и полоской золотою
Млел горизонт судеб в разгаре всех начал:
На трёхколёсном, на арене – рёв педали :
Медведь по кругу, дрессирован крупный план
Для броненосца, Эйзенштейну передали
От Куросавы – с сургучом во сне – Монблан..

Я падал опрометью, скоропись скрипела
На плотной плоскости исконной чистоты;
И совы ухали текст Гёте «А капелла»,
И кубки с ромом на Мартинике пусты!

А взгляд смеялся эхом в затхлой толще визга
Кровавых споров – храм Господень полон мух –
Дрожал от пота лиц и тыкал пальцем, близко
От бородавки на щеке, замедлив слух,
Какой-то в рясе, – спор раскачивал огарки
И тень от факела шла по ступеням вниз...
И как кайлом по мерзлоте в ночи Игарки,
И как ступня самоубийцы – на карниз –
Шла тень от взгляда : грохотала и дрожала,
А сам он – чист, свободен и далёк:
Порывом ветра – сметена во тьму Держава,
И об стекло разбился в пьесе мотылёк...
И тихо мёртвого ребёнка мать качала,
Неумолимая, с ослепшею слезой,
И взглядом в море – начиналась ночь сначала,
И кто-то гаркнул нищенке: «Слезай!»...

...Я всё стоял вослед, махал слабеющей рукой,
Максим Максимыч, как состарился, как дрогнул взгляд,
как застит очи расставанье навсегда!

Повозка уменьшалась вдаль,
и, бросив все обиды, бросился вослед ей,
пыль, боль да слёзы комом в горле встали.

Печорин, может быть, и Лермонтов, и тысячи других,
остывших душ, вот так, сольются с горизонтом... Лебеда

Покроет в рост штакетника – былое, думы и шаги,
и наши лица, будто не было на свете, вдруг, чужие руки нас,
сквозь сонм десятилетий паутин на чердаках,
в альбомах выцветших в грядущих снах листали...

И только этот странный взгляд...

С таким, пожалуй, слышат пение Пиаф,
вращающийся голос голый вдоль дорожек.

А может быть...
Камин растопит сам, слуг схоронив,
совсем заброшенный, чудесный старый граф...

А взгляд останется,

Как тихий свет поверх закрытых глаз,
Прильнувший к креслу, к мёртвой тишине,
и к памяти о той, которая ему всего дороже...

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2025
Свидетельство о публикации №125092707818