Непротивление злу

Непротивление злу (подглавка из романа "Прощённое воскресенье")

Полина под шерстяным пледом в по-холостяцки запущенной комнате согревала руки о чашку горячего чая с «Александрийским театром». К чаю прилагалась горка крошечных с пятачок сушек с маком.

Гостеприимный хозяин нашел наконец-то благодарную слушательницу новой главы его исторического исследования.

Девочка не только соглашалась, что не «хлебом единым» выживает человечество, но даже помнила — кто такие Раевские в истории государства Российского.

— Понимаешь, деточка… — Вилен Фёдорович аккуратно, почти благоговейно поправил стопку старых папок. — Граф Лев Николаевич, конечно, глыба. Но он — Великий мистификатор. В своём позднем, сытом пацифизме и непринятии войны он совершил страшный подлог.

Честно говоря, Полина тоже не слишком жаловала «бородатый портрет» на жёлтой стене в кабинете русского языка. Её столетний дедушка Демид, вынужденный из-за тяжелой болезни в последние недели ходить с катетером, настолько мучился, что однажды, оставшись дома один, тихонько повесился на металлической спинке кровати. Это по законам церкви отрезало отпевание и поминание имени дедушки вместе со всеми родными. Теперь приходя в себя после перенесенного в этот зимний рождественский вечер Поля в полудреме, слушая про Великого Мистификатора, убившего в угоду своими принципам Каренину, также, как когда-то её дедушку — чтобы без отпевания, начинала понимать: приговор жестокого демиурга русского мира запутавшейся женщине не обязателен к исполнению, раз вынесен самочинно, каким-то деспотом. Постепенно её собственная история со Сваргой и Густавом превращалась в такую же инсценировку по подавлению настоящей воли Полины, в действительность, не подлежащую суду даже непреклонным Ревазом. Из мыслей её вырвал милый старик Вилли, топнувший в сердцах ногой:

— В «Войне и мире» он фактически растоптал подвиг генерала Раевского под Салтановкой, — Вилен Фёдорович снова топнул, словно демонстрируя, как Толстой затаптывал правое дело. — Ишь ты его! Объявил всё газетной выдумкой для патриотического лубка. Мол, не вёл отец мальчишек под пули, не держали они знамя, полк за собой не поднимали. Толстой ведь мерил начало девятнадцатого века своим, предреволюционным аршином. Ему нужно было доказать, что народ воюет сам по себе, а генералы — лишь пафосные куклы.

Старик пододвинул ближе к Полине блюдце с бараночками, опасаясь, что та постесняется угощаться, и посмотрел в окно, за которым в питерских сумерках под жесткими крупками снега мокла серая штукатурка соседнего дома-колодца.

— А я вот сижу-корплю над их письмами. Они мне уже по ночам снятся… Толстой не понял… — старый писатель осек себя, испугавшись, что Полина о нем плохо подумает: с кем споришь?

Именно из-за его позиции в том числе по Толстому, Вилена Соболева не приглашали на официальные литературные чтения, чтобы не тратить драгоценное время истинных ценителей русской словесности на дилетантов.

— Или не захотел понять — психологию дворянской чести той эпохи, — Вилен Федорович не шёл на уступки велению времени, он действительно не улавливал мотивов величайшего русского писателя. — Как следует понимать Раевского? Он взял сыновей на передовую, под французские ядра. Это невозможно оспаривать. Старшему Александру исполнилось шестнадцать — в те годы это уже офицерский ценз. Младшему Коле — одиннадцать. Дворянин Века Просвещения рожал сыновей для чести и для гибели за Отечество, или я не прав? И когда под Салтановкой полк залёг под страшным огнем маршала Даву, когда солдаты дрогнули и русская история едва не покатилась в пропасть, Раевский сделал то, что должен был. Он бросил на весы самое дорогое — свою кровь. Своё продолжение.

Вилен Фёдорович, всё это говорил для усталой, пригретой им девочки, в которой явно чувствовал родную душу — душу дочери генерала Раевского. Незаметно его глаза вернули себе жизнь — ту самую, которую соседи принимали за сумасшествие.

— Он (подразумевалось — твой отец) вывел сыновей на правый фланг, под обстрел. Это был последний довод как командира. И полк встал! Русский мужик в сермяге, вчерашний крепостной, не мог отступить, когда впереди него в атаку шли седой генерал и подросток-барич. Это не фальшивка. Это высшая правда войны, которую Толстой со своим непротивлением злу насилием просто вычеркнул.

Вилен Фёдорович в сердцах провел несколько жирных линий карандашом по исписанной бумаге, пока не хрустнул грифель. Он поднёс исчёрканный листок к глазам, вздохнул над испорченной записью и договорил:

— Да, мальчишки выросли и не стали бунтовщиками. Их вера в Империю, в присягу оказалась сильнее. Но разве это отменяет патриотизм самого Раевского-старшего? Разве это делает его подвиг фальшивкой? Никогда! Это была порода людей, в которых честь была вшита намертво. Гранитно. Из этого же отцовского корня, из этой безумной Салтановки выросла и его дочь, Машенька. Мария Раевская... — Вилен словно очнулся, вспомнил, что он не один и что Полина засыпает под его монолог. Понизив пафос, он заметил: — Дело же было не в политических играх мужа-заговорщика. Любовь к сыну, к отцу, к дому, к своему миру не перевесили чашу весов, когда Волконского сослали в Сибирь. На каторгу. Нельзя было отречься от мужа. Потому что отец так воспитал своих детей: под ядрами французов или в ледяной читинской глуши — ты не отступаешь. На лжи и газетных мифах таких детей не воспитывают.

Старик замолчал, тяжело дыша. За стеной у соседей грохнула кастрюля — у рыжей Ленки гремел скандал с кем-то из заглянувших на огонек братков. На кухне её сын Сережка пытался строчить что-то в школьной тетрадке.

А Полина, убаюканная легендами старика Вилли, уже видела первый легкий сон. Тень Сварги наконец отступила. В этом сне девочка больше не чувствовала себя виноватой в чужих темных играх — играх богов непроявленного мира, избравших человеческие тела своим полигоном. Эти духи Порусья даже не сочли нужным объяснить, на какие муки они обрекают невинные души. Много позже, повзрослев, когда жестокие прихоти демонов России станут для неё очевидными, она найдет им точное определение: военные преступники. А пока — она просто летела над чистой водой Полисти, словно родилась заново.

Когда Полина окончательно уснула — так и не дождавшись возвращения родителей Левана из госпиталя, — Вилен Фёдорович, дав ей твёрдое обещание разбудить, если станет известно что-то серьёзное, оставил дверь в свою комнату приоткрытой. Он придвинул кресло поближе и стал караулить. У самого Вилена давно проклюнулась старческая бессонница, и теперь тревога за несчастную девушку придала ему твёрдости и чувства ответственности — почти как за собственную внучку.