Виолончель

От всего,
что жгло душу,
рвало по швам,
от свинцовой тоски,
от заученных драм.
Спадают гири
с усталых плечей.
Слышишь?
Голос виолончели —
тень облака,
скользящая по балкону,
как след чайки
на стылой воде.

Я вдыхаю
сырой
московский октябрь.
Дождь смывает
старые клятвы
с седого камня.

Слышишь?
Это не свирель —
это ветер
в листве берёз.
Первый луч
на лепестках
хризантем.
Одинокие ели
у кремлёвских стен
не спорят с ветром.

Виолончель — вскрик на излом.
Свирель затаила дыхание…
Вечность шепчет
на языке камня и ветра.
Тишина — иней —
между двумя
ударами курантов.

Примечание
«Виолончель» — не столько портрет инструмента, сколько спор двух способов говорить о боли. Западный голос — виолончель: вскрик, излом, драма, тяжесть гирь. Восточный — свирель: она не звучит, а затаила дыхание; её заменяют ветер в листве, первый луч на хризантемах, ели, которые не спорят с ветром.
Московский октябрь, Кремль, куранты — не декорация, а точка, где западная драма встречается с восточной пустотой. Дождь смывает старые клятвы с седого камня: время не судит, а стирает лишнее. След чайки на стылой воде и тень облака на балконе — образы мгновенности: они не принадлежат никому и не требуют удержания. Хризантема — осенний цветок восточной поэзии, знак благородного одиночества; ели у кремлёвских стен — у-вэй, не-сопротивление ветру.
Финал — тишина между двумя ударами курантов. Это не пауза между звуками, а главное событие: иней, в котором оседает вечность. «Вечность шепчет на языке камня и ветра» — попытка сказать, что у молчания тоже есть речь, но она не человеческая.