Акафист святому Человеку Понедельника

Святому Человеку Понедельника, вечному мученику будильников и угоднику холодных батарей, что не грели с сентября по октябрь, и, яко изволится Боженьке, не согреют и до ноября, поём мы сей акафист в день пятый октября, года две тысячи двадцать шестого, в понедельник, от раннего утра до позднего отчаяния.

Кондак: I

Видя Бог, яко человек восстал от сна в шесть тридцать, а душа его пребывала в четверге, и батарея холодна, и за окном темно, и телефон разряжен, и баланс на карте — тоже, — не удивился Господь. Ибо видит Он всякий понедельник, и всякий понедельник одинаковый. И сказал Бог: «Встань и иди». И человек встал. И пошёл. И не знал, куда. И не хотел. Ибо понедельник не спрашивает — понедельник ставит перед фактом.

Икос: 1

Видя, яко человек открыл прогноз погоды и узрел дождь с шести утра до вечера, и не удивился, яко уже третий день подряд, дивимся его терпению и взываем ти сице:

Радуйся, открывший глаза и первое, что увидевший — потолок, и второе — осознание, что понедельник.
Радуйся, проверивший телефон и узревший три сообщения от работы, что пришли в два часа ночи, яко кто-то решил, что ночь — лучшее время для срочного.
Радуйся, написавший «доброе утро» в рабочий чат и не получивший ответа, яко никто не верит, что оно доброе.
Радуйся, чей кофе остыл, пока ты проверял новости, и ты выпил холодный, яко не в температуре дело, а в привыкании.
Радуйся, узнавший, что яйца в «Пятёрочке» снова подорожали, и теперь они — не завтрак, а инвестиция.
Радуйся, купивший курицу и подумавший: «А может, это последняя», — и не шутишь.
Радуйся, чей VPN отключился ночью, и ты без YouTube, без Telegram-каналов, и три минуты чувствовал себя монахом-затворником.
Радуйся, включивший VPN, и он тоже не грузит, и ты сидишь в тишине, яко отшельник в келье, и страшно, и хорошо одновременно.
Радуйся, у которого подписка на музыку списалась в ночь с воскресенья на понедельник, яко специально, дабы начать неделю с убытка.
Радуйся, решивший «с понедельника — новая жизнь», и продержавшийся до восьми сорока пяти.
Радуйся, чей шлагбаум на парковке снова не работает, и ты стоишь, и ждёшь, и охранник тоже ждёт, и все ждут, и никто не знает, чего.
Радуйся, Человек Понедельника, ибо ты встал, хотя мог не вставать, и пошёл, хотя некуда.

Кондак: 2

Видя Боженька человека в утреннем троллейбусе номер семь, что ходит не по расписанию, а по вдохновению, прижатого к чужому пуховику, в наушниках — что-то из две тысячи пятнадцатого, когда всё было проще, а ты — моложе, — не спросил Бог, куда он едет. Ибо знал, что человек и сам не знает. Смотрел человек в окно на серые хрущёвки, на мокрые тополя, на вывеску «Пятёрочка», что горит жёлтым, как икона во тьме, и думал: «Хорошо, что не я». А потом вышел на своей остановке и понял: всё-таки ты. И стало тихо. И стало обидно. И пошёл дождь.

Икос: 2

Понеже человек в маршрутке стоял, прижатый сумкой тётки, которая по громкой связи рассказывала Валентине про Киру, и Кира не знала, и весь автобус знал, воспеваем ти:

Радуйся, передающий за проезд сорок рублей и понимающий, что это уже не проезд, а членский взнос в клуб страдальцев.
Радуйся, стоящий в задней двери и делающий вид, что выходишь на следующей, а выходишь через три, яко и там не лучше.
Радуйся, чей навигатор говорит «поверните направо», а ты едешь прямо, потому что знаешь лучше, и ошибаешься, но упрямо.
Радуйся, видевший, как на проспекте Ленина перекопали дорогу, заасфальтировали, и снова перекопали, и не удивляющийся, яко сие есть закон природы, сильнее гравитации.
Радуйся, для которого «пробка на Московском» — не новость, а утренняя молитва, и вечерняя, и обеденная, и иногда — ночная.
Радуйся, чей зонт сломался на ветру, и ты шёл со скелетом птицы над головой, и все смотрели, но никто не смеялся, яко у всех то же.
Радуйся, пришедший на работу и обнаруживший, что кто-то взял твой кружок, и теперь день точно не задастся, яко кружок — сакральное.
Радуйся, открывший почту и узревший сорок одно письмо, из которых тридцать — «срочно», а срочность — ещё пятничная, и забыли, и ты тоже забыл, но теперь напомнили.
Радуйся, ответивший на все тридцать словом «принято» и чувством «ничего не принято, и не будет, и не надо».
Радуйся, чей коллега начал разговор с «ты не поверишь, что случилось», и ты не поверил, и был прав.
Радуйся, смотрящий в окно автобуса и видящий в отражении не себя, а отца — и от этого тихий ужас, и тихое понимание, и тихое: «господи, я же говорил, что не буду как он».
Радуйся, Человек Понедельника, ибо ты едешь, но не выбираешь маршрут — маршрут выбирает тебя, и всяко мимо.

Кондак: 3

И сказал Бог: «Нешто ты не помнишь, что обещал другу в пятницу — «"давай на выходных в баню”?» И вспомнил человек. И быша выходные. И лежал он на диване, и друг лежал на диване, и оба в телефоны смотрели. И написал: «Давай лучше на следующих выходных». И отвеща друг: «Давай». Тако истекоша выходные октября. И не помнит человек, что делал, но помнит, что ничего, и сие было лучшее, что он мог. И было серо. И холодно. И батарея не грела. А ныне — понедельник. И снова работа. И снова лужа. И снова ты. И Бог смотрит, и вздыхает, и ничего не говорит, потому что уже говорил — в прошлый понедельник, и в позапрошлый, и ты не слышал.

Икос: 3

Яко ты среди людей пребываешь, но один, яко тополь у пятиэтажки в октябре — без листьев, но стоит, и никто не спрашивает, как он, тако и мы взываем ти:

Радуйся, написавший «скоро буду», но ещё не одевшийся, не вставший и не планирующий, и «скоро» — не про часы, а про жизнь.
Радуйся, в чьём телефоне двести контактов и ни одного, кому написать в три ночи, кроме такси, и то — если повезёт.
Радуйся, отправляющий мемы вместо «как ты», яко «как ты» — слишком, а мем — в самый раз, и мемом можно молчать, и мемом можно плакать.
Радуйся, чьё «давай спишемся» значит «давай не спишемся», и оба сие знают, но делают вид, яко делают вид — это единственное, что умеют хорошо.
Радуйся, прошедший мимо одноклассника и сделавший вид, что не заметил, а потом всю дорогу думающий: «может, обернуться?» — и не оборачивающийся, и от этого тише, и от этого тяжелее.
Радуйся, чья мама звонит и спрашивает «ты ел», а ты отвечаешь «да» и не ел, и знаешь, что она знает, и она знает, что ты знаешь, и оба делаете вид, и это — любовь, и это — боль, и это — как есть.
Радуйся, глаголющий «всё нормально» так, будто заклинание от реальности, а реальность — не ведётся, но и не уходит.
Радуйся, оплативший три подписки, из которых две не смотришь, и одну — забыл, как отменить, и деньги списываются каждый месяц, и ты каждый раз думаешь «надо отменить», и не отменяешь.
Радуйся, чей день рождения был в субботу, а ты забыл поздравить друга, и друг забыл, и оба помнят, но оба молчат, и молчание становится длиннее дружбы.
Радуйся, чей холодильник пуст, и ты открываешь его в одиннадцатом часу вечера, и смотришь, и закрываешь, и открываешь снова, яко чуда ожидающий, и чуда — нет.
Радуйся, решивший «с завтрашнего — бегать», и купивший кроссовки, и кроссовки стоят у двери, и смотрят на тебя, и ты на них, и никто не делает первый шаг.
Радуйся, Человек Понедельника, ибо ты среди людей и один, и телефон в руке — как свеча в храме: все держат, но никто не молится.

Кондак: 4

И вот дошёл человек. Не до цели — до обеда. Сел на кухонный стул, налил чай, и остыл он, пока ты отвечал на сообщение. И не стал греть, а выпил холодный, яко не в температуре дело. И понял: понедельник — не проклятие. Понедельник — это когда ты ещё помнишь выходные и уже видишь следующие, и между ними — четыре дня, и каждый начнётся так же: будильник, лужа, маршрутка, «доброе утро» без ответа, кружок украден, новости закрыты через семь секунд. Но ты встаёшь. Каждый раз. Не потому что хочешь, а потому что если не ты — то кто. И в этом — всё. В этом — ты. И Бог смотрит, и молчит, и, может быть, тоже — понедельник.

Икос: 4

О, прехвальный и многотерпеливый угодниче, иже наконец-таки дошёл до обеда и мир не рухнул, приими от нас похвалу сию:

Радуйся, последний из спешащих и первый из понявших, что спешить некуда, а некуда — это тоже место.
Радуйся, познавший, что тишина — не пустота, а то, чем ты был, пока не начал шуметь, и что телефон — не связь, а стена, только прозрачная.
Радуйся, не поставивший будильник в воскресенье — и не уснувший от страха, а просто проспавший до одиннадцати, и ничего не рухнуло, и никто не позвонил, и хорошо.
Радуйся, позвонивший маме не «как дела», а просто так — и она испугалась: «что случилось?» — и ты не нашёл, что ответить, потому что ничего не случилось, и это — ответ.
Радуйся, познавший, что «скоро буду» — не про дорогу, а про всю жизнь, и что «скоро» — это не завтра, а никогда, и никогда — это тоже понедельник.
Радуйся, не купивший ничего нового, но впервые заметивший, что за окном тополь пожелтел, и от этого — заплакавший, и не понявший, почему, и не поняв, и не надо.
Радуйся, посмотревший на Кремль не как на ориентир, а как на Кремль — и подумавший: «Стоит семьсот лет, а я тридцать, и уже устал, и он, наверное, тоже, но молчит, и я буду молчать».
Радуйся, вдохнувший октябрьский воздух и не сказавший «холодно», а просто вдохнувший, и в этом вдохе — всё, что не успел сказать.
Радуйся, не написавший «давай спишемся», а написавший «давай погуляем» — и друг ответил «давай», и оба знают, что не погуляют, но сейчас важно, что сказали «давай», и «давай» — это больше, чем молчание.
Радуйся, не ответивший «всё нормально», а ответивший «не очень, ну да ладно» — и от этого стало легче на одну молекулу, и одна молекула — это мало, но достаточно, чтобы не утонуть.
Радуйся, решивший, что новая жизнь — не с понедельника, а со вторника, яко понедельник — не день для начал, а день для выживания, и выживание — тоже подвиг.
Радуйся, принявший, что ничего не поменяется, но ты — всё равно встанешь, и пойдёшь, и кому-то напишешь «доброе утро», и не получишь ответа, и всё равно напишешь, яко иного выхода нет, и это — не слабость, а верность.
Радуйся, Человек Понедельника, ставший просто человеком на кухонном стуле с остывшим чаем.
Радуйся, ибо ты наконец остановился — и Москва не рухнула, и Россия не рухнула, и Боженька, может, тоже выдохнул. И батарея, ежели и потепле — едва ли. Но ты — точно....

————————————————

To the holy Man of Monday, eternal martyr of alarm clocks and servant of cold radiators that have not warmed since September through October, and — if the Good Lord so wills — shall not warm till November, we sing this akathist on the fifth day of October, in the year two thousand and twenty-six, on a Monday, from early dawn unto late despair.

Kontakion: I

Seeing how a man rose from sleep at six-thirty, while his soul lingered in Thursday, and the radiator was cold, and dark was the window, and the phone was dead, and the balance on his card — likewise, the Lord was not surprised. For He sees every Monday, and every Monday is the same. And God said: "Arise and go." And the man arose. And went. And knew not where. And wanted not. For Monday does not ask — Monday presents a fait accompli.

Ikos: I

Seeing how the man opened the weather forecast and beheld rain from six in the morning until evening, and was not surprised, for it was the third day in a row, we marvel at his patience and cry unto thee thus:

Rejoice, thou who opened thine eyes and beheld first the ceiling, and second — the realisation that it is Monday.
Rejoice, thou who checked thy phone and beheld three messages from work that arrived at two in the morning, as if someone decided the night was the finest hour for urgency.
Rejoice, thou who wrote "good morning" in the work chat and received no reply, for no one believes it is good.
Rejoice, thou whose coffee grew cold while thou checked the news, and thou drank it cold, for it is not about temperature but about resignation.
Rejoice, thou who learned that eggs at Pyatyochka have risen in price again, and now are not breakfast but an investment.
Rejoice, thou who bought a chicken and thought: "Perhaps this is the last" — and meant it not in jest.
Rejoice, thou whose VPN died in the night, and thou didst wake up without YouTube, without Telegram channels, and for three minutes didst feel thyself a monk in seclusion.
Rejoice, thou who turned on the VPN, and it also would not load, and thou sat in silence as a hermit in his cell, and it was terrible, and it was good at once.
Rejoice, thou whose music subscription was charged in the night from Sunday unto Monday, as if on purpose, that the week might begin with a loss.
Rejoice, thou who resolved "from Monday — a new life," and didst endure until eight forty-five.
Rejoice, thou whose parking barrier once again would not work, and thou standest, and waitest, and the guard also waiteth, and all wait, and no one knows for what.
Rejoice, Man of Monday, for thou didst rise though thou needst not have, and went though there was nowhere to go.

Kontakion: II

And the Good Lord beheld the man in the morning trolleybus number seven, which runneth not by schedule but by inspiration, pressed against another's puffer jacket, in his earphones — something from two thousand and fifteen, when all was simpler, and thou younger, — and God asked him not whither he went. For He knew the man himself knew not. The man looked through the window at grey Khrushchyovkas, at wet poplars, at the Pyatyochka sign that glowed yellow like an icon in the darkness, and thought: "Thank God it is not me." And then he stepped off at his stop and understood: it is thee after all. And it grew quiet. And it grew bitter. And it began to rain.

Ikos: II

Since the man stood in the marshrutka, pressed by the bag of a woman who, on speakerphone, was telling Valentina about Kira, and Kira knew not, but the whole bus did, we sing unto thee:

Rejoice, thou who passest forty rubles for the fare and understandest that it is no longer a fare but a membership fee in the club of sufferers.
Rejoice, thou who standest in the rear door and makest as though thou wilt exit at the next stop, but exitest three stops later, for there too it is no better.
Rejoice, thou whose navigator saith "turn right," but thou drivest straight, for thou knowest better, and thou art wrong, but stubbornly.
Rejoice, thou who hast seen how on Lenina Prospekt they dug up the road, paved it, and dug it up again, and art no longer surprised, for this is a law of nature, stronger than gravity.
Rejoice, thou for whom "traffic on Moskovsky" is not news but a morning prayer, and an evening one, and a midday one, and sometimes — a nightly one.
Rejoice, thou whose umbrella snapped in the wind, and thou didst walk with the skeleton of a bird above thy head, and all looked, but no one laughed, for all had the same.
Rejoice, thou who camest to work and didst discover that someone had taken thy mug, and now the day shall surely fail, for the mug is sacred.
Rejoice, thou who openedst thine email and beheld forty-one messages, whereof thirty were "urgent," and the urgency was from Friday, and all forgot, and thou too forgot, but now they have reminded thee.
Rejoice, thou who answered all thirty with the word "received" and the feeling "nothing is received, and nothing shall be, and need not be."
Rejoice, thou whose colleague began the conversation with "you won't believe what happened," and thou didst not believe, and thou wast right.
Rejoice, thou who lookest through the bus window and seest in the reflection not thyself but thy father — and from this a quiet horror, and a quiet understanding, and a quiet: "Lord, I said I would not become him."
Rejoice, Man of Monday, for thou ridest but choosest not the route — the route chooseth thee, and always past.

Kontakion: III

And God said: "Dost thou not remember that thou didst promise thy friend on Friday — 'let us go to the bathhouse on the weekend'?" And the man remembered. And the weekend came. And he lay on the sofa, and his friend lay on the sofa, and both gazed into their phones. And he wrote: "Let us rather next weekend." And his friend answered: "Let us." Thus passed the weekends of October. And the man remembers not what he did, but remembers that he did nothing, and this was the best he could. And it was grey. And cold. And the radiator warmed not. But now — Monday. And work again. And the puddle again. And thee again. And God watches, and sighs, and says nothing, for He has already spoken — last Monday, and the Monday before, and thou hast not heard.

Ikos: III

For thou art among people but alone, like a poplar by a five-storey building in October — without leaves, yet standing, and no one asketh how it fares, so also we cry unto thee:

Rejoice, thou who wrote "almost there" but hast not yet dressed, not risen, and art not planning to, and "almost" is not about hours but about life.
Rejoice, thou in whose phone are two hundred contacts and not one to message at three in the morning, save the taxi, and that — if thou art fortunate.
Rejoice, thou who sendest memes instead of "how art thou," for "how art thou" is too much, and a meme is just right, and with a meme one can be silent, and with a meme one can weep.
Rejoice, thou whose "let's keep in touch" meaneth "let us not keep in touch," and both know this, but make pretence, for making pretence is the one thing they do well.
Rejoice, thou who passed a classmate and madest as though thou didst not notice, and then all the way didst think: "perhaps I should turn back?" — and didst not turn back, and from this grew quieter, and from this grew heavier.
Rejoice, thou whose mother calleth and asketh "didst thou eat," and thou answerest "yes" and hast not, and thou knowest she knoweth, and she knowest thou knowest, and both make pretence, and this is love, and this is pain, and this is how it is.
Rejoice, thou who speakest "all is well" as though a spell against reality, and reality is not persuaded, but neither doth it depart.
Rejoice, thou who hast paid for three subscriptions, whereof two thou dost not watch, and one thou hast forgotten how to cancel, and the money is withdrawn each month, and each time thou thinkest "I must cancel," and dost not.
Rejoice, thou whose birthday was on Saturday, and thou hast forgotten to congratulate thy friend, and thy friend has forgotten, and both remember, but both are silent, and the silence groweth longer than the friendship.
Rejoice, thou whose refrigerator is empty, and thou openest it at the eleventh hour of the evening, and lookest, and closest it, and openest again, as one awaiting a miracle, and there is no miracle.
Rejoice, thou who resolved "from tomorrow — I shall run," and bought running shoes, and the shoes stand by the door, and look at thee, and thou at them, and neither maketh the first step.
Rejoice, Man of Monday, for thou art among people and alone, and the phone in thy hand is like a candle in church: all hold one, but none pray.

Kontakion: IV

And the man arrived. Not at his goal — at his lunch. He sat on a kitchen stool, poured tea, and it grew cold while he answered a message. And he did not reheat it, but drank it cold, for it was not about the temperature. And he understood: Monday is not a curse. Monday is when thou still remember the weekend and already seest the next, and between them — four days, and each shall begin the same: alarm, puddle, marshrutka, "good morning" with no reply, mug stolen, news closed after seven seconds. But thou risest. Every time. Not because thou wantest, but because if not thou — then who. And in this — everything. In this — thou. And God watches, and is silent, and, perhaps, for Him too — it is Monday.

Ikos: IV

O most praiseworthy and long-suffering servant, who hast at last reached lunch and the world hath not collapsed, receive from us this praise:

Rejoice, thou last of the hurrying and first of those who understood there is nowhere to hurry, and nowhere is also a place.
Rejoice, thou who hast learned that silence is not emptiness, but what thou wast before thou beganst to make noise, and that the phone is not a connection but a wall — only transparent.
Rejoice, thou who didst not set the alarm on Sunday — and didst not fall asleep from fear, but simply slept until eleven, and nothing collapsed, and no one called, and it was good.
Rejoice, thou who called thy mother not "how are things" but just because — and she grew frightened: "what happened?" — and thou didst not find what to answer, for nothing had happened, and that was the answer.
Rejoice, thou who hast learned that "almost there" is not about the road but about thy whole life, and that "almost" is not tomorrow but never, and never is also a Monday.
Rejoice, thou who hast bought nothing new, but for the first time didst notice that the poplar beyond the window hath turned yellow, and from this didst weep, and didst not understand why, and didst need not to.
Rejoice, thou who hast looked upon the Kremlin not as a landmark but as the Kremlin — and hast thought: "It hath stood seven hundred years, and I thirty, and already I am weary, and it too, perhaps, but it is silent, and I shall be silent."
Rejoice, thou who hast breathed the October air and said not "it is cold," but simply breathed, and in that breath — all thou hast not had time to say.
Rejoice, thou who hast not written "let's keep in touch" but "let's go for a walk" — and thy friend answered "let's," and both know they shall not walk, but now it matters that they said "let's," and "let's" is more than silence.
Rejoice, thou who hast not answered "all is well" but "not great, but that's all right" — and from this it grew lighter by one molecule, and one molecule is little, but enough not to drown.
Rejoice, thou who hast resolved that the new life is not from Monday but from Tuesday, for Monday is not a day for beginnings, but a day for survival, and survival is also a feat.
Rejoice, thou who hast accepted that nothing shall change, but thou shalt rise nonetheless, and go, and write someone "good morning," and receive no reply, and write it anyway, for there is no other way, and this is not weakness but faithfulness.
Rejoice, Man of Monday, become simply a man on a kitchen stool with cold tea.
Rejoice, for thou hast at last stopped — and Moscow hath not collapsed, and Russia hath not collapsed, and the Good Lord, perhaps, hath also exhaled. And the radiator, should it warm — scarcely. But thou — surely....