Кшень в апреле

.




Сергей ЗЕНКИН (род. 1954 / советский и российский филолог, литературовед, доктор филологических наук): «Организация поэтического текста отличается от организации текста прозаического, а тем более внелитературного, особым использованием звуковой ткани языка.»

Игорь СМИРНОВ (род.  1941 / советский и немецкий философ и филолог, теоретик литературы, культуролог, профессор Констанцского университета (ФРГ)): «Распадение словесного искусства на поэтическую и прозаическую формы совершается по той причине, что в поэзии приходит в действие механизм межплановой («вертикальной» ) рекуррентности, тогда как в прозе активизируется тенденция к созданию внутриплановой («горизонтальной») рекуррентности»


АПРЕЛЬ

Грязь поглощает всё: колёса, звуки шагов, светящиеся краски дня, ещё не высохшие в тесном круге зрачка нахальной маленькой пичуги, вспорхнувшей вверх с бесцветного окна домишки в семь чинов, с трухой бревна и рыжей паклей в клюве. Мир – прислуга у новых гнёзд. Такие времена, что не понять ни встречи, ни разлуки, ни веры, ни безверия… Весна болезненней с годами. И вновь в муках, сквозь дыры однолемешного плуга, что проржавел насквозь, встаёт трава-полынь зловещей, сгорбленной старухой.


.
Грязь поглощает всё: колёса, звуки
шагов, светящиеся краски дня,
ещё не высохшие в тесном круге
зрачка нахальной маленькой пичуги,
вспорхнувшей вверх с бесцветного окна
домишки в семь чинов, с трухой бревна
и рыжей паклей в клюве. Мир – прислуга
у новых гнёзд. Такие времена,
что не понять ни встречи, ни разлуки,
ни веры, ни безверия… Весна
болезненней с годами. И вновь в муках
сквозь дыры однолемешного плуга,
что проржавел насквозь, встаёт трава-
полынь зловещей, сгорбленной старухой.
 
(Схема рифмовки: AbAA bbAb AbAA bA)

. 
КШЕНЬ

Апрельская грязь обладает аппетитом, способным поглотить всё: колёса, каблуки, звуки, краски –  в конце концов даже время увязает в ней и, будучи вытащенным, сохраняет только мокрый, неузнаваемый силуэт; а небо – того белого цвета, какой бывает только над курским чернозёмом: не снежная белизна, не облачная, а белизна без толщины, плоская, отказывающаяся от глубины и тени, точно огромное матовое стекло, простёртое над всем, и всякий луч, прежде чем упасть, обязан пройти сквозь него, теряя по дороге тепло и направление, так что внизу остаётся ровное, безразличное, снотворное освещение, ложащееся на ещё не засеянные поля, отчего они делаются серыми, серыми до синевы, синими, как остывающий в кузнице металл. Крыша усадьбы виднеется вдали углом, черепица тёмно-красная, красная нерешительно, красная застенчиво, будто боится, что серо-синяя ширь проглотит её целиком, а дым из каминной трубы – серая нить, поднимающаяся прямо, но на середине пути вдруг замирающая, рассыпающаяся, распадающаяся на серых мотыльков, которые разлетаются в разные стороны, к таким же серым, низким, неподвижным тучам, которые подобны крышке, накрывшей всякую возможность движения вверх. На стволе берёзы у ограды – ряд аккуратных отверстий, продолбленных когда-то отцовским ножом, и теперь кора наполовину заросла, оставив чёрные рубцы, чей рисунок похож на многоточие, каждая точка которого задаёт один и тот же вопрос, давно сгнивший в сердцевине дерева. На поверхности пруда – тонкая плёнка зелёных водорослей, зелёная вязко, зелёная, как бродящее в тоске по миру чувство внутренней опустошённости, и по этой плёнке изредка ударит хвостом рыба, взболтав маленький сгусток мути, и муть медленно расползается, как мысль, только что проснувшаяся в воде и уже теряющая очертания, уходя в более глубокое, бессветное, затянутое илом место. Прибрежная ива опускает ветви в воду – не свешивает, а именно опускает, словно нащупывая что-то потерянное, и находит ил: тёплый, двусмысленный, между памятью и забвением, оставляющий на коре водяной след, высыхающий в белую линию, чьё направление образует с рябью на воде некий потаённый угол, намекающий на существование между двумя мирами непереводимой грамматики. Колеи наконец заполняются дождём, заполняются ровно, становятся похожими на два параллельных, бесконечных, блестящих рельса, ведущих к мельнице, колесо которой давно не вращается, напоминая остановившееся сердце, всё ещё занимающее место в груди, всё ещё заставляющее тело помнить ритм своего биения.



.