Данте Алигьери - Божественная Комедия - Ад Canto 5

Из круга первого спустился я
в обруч второй, он был его тесней.
И больше скорби, горьких стонов рок,
стоял там Минос, ухмылялся он
и тщательно исследовал грехи
туда входящих, вынес приговор
и кубарем низвергнул грешных вниз,
сообразуясь с тем на сколько раз
он обернет вокруг грудины хвост.

Он опоясывал себя хвостом
любого обрекая на соскок
и на обвал мятущейся толпы,
и каждый встал по очереди в суд,
он говорит, выслушивает всех
и низвергает за обман и блуд.

«О ты, который в этот раз пришел!» –
воскликнул Минос, увидав меня,
и бросив страшный свой надзор и суд.
«Смотри, как входишь, берегись того,
кому ты доверяешь; пусть тебя
не соблазнит широкий вход во вред».
Мой вождь ответил: «Что ты поднял крик?
Не преграждай ему пути, ведь он
назначен свыше, так угодно там,
где воля, мощь – одно и об одном.
И не проси о большем ты меня».

И вот уже стенания слышны,
и я достигнул скорбных голосов
и я вступил туда, в безмолвный мрак,
гремящий гул, подобный морю шум
в зимнюю бурю, ветер снова дул,
и адский вихрь хлестал по спинам душ,
кружа их и швыряя по волнам.
Все крики и рыдания винца,
и хулы на Всевышнего Творца.

Я понял, в муку ту осуждены
плотские грешники, и похоть чья
над разумом летела в злую ночь.
Как стаи палеарктических скворцов
на крыльях души гонит древний вихрь.
И он швыряет их то вверх, то вниз,
то в сторону одну, а то ко мне,
и нет надежды даже на покой.
На облегчение свирепых мук.
Как птицы стаей длинных верениц,
несет их тиранический порыв,
и я спросил, когда стоял в тени:
«Учитель, кто они?  И черный вихрь
кого стегает, Боже сохрани?»
«Та первая Владычицей была
над многими народами тогда.
В пороке сладострастия она
дошла до отвратительных бесстыдств,
что узаконила декретом страсть.
Чтобы смыть позор, нашедший на нее.
Семирамида, сказано о ней,
что стала и преемницей она,
и правила тогда одной страной,
где ныне властвует огонь Султан.
За ней та, что и смерть пересекла
и изменила праху Сихея,
а следом – Клеопатра знойная.

Там видел я Елену, столько лет
Ахилл великий бился за нее,
был движимый любовью, был Парис,
Тристан и тысячи еще других,
которых он по имени назвал.
Всех тех, кого любовь лишила сил.

Когда услышал я как мой Мудрец
по имени тех рыцарей назвал,
сочувствием глубоким поражен,
я начал говорить ему тогда:
«Поэт!  Охотно б я заговорил
с легчайшими двоими на ветру».
И он ответил: «Милый мой, заметь,
когда приблизятся они к тебе,
то воззови их лаской и тоской,
влекущей их, они к тебе придут».
Едва лишь ветер их ко мне пригнал,
я обратился ткани теребя:
«Измученные души!  Будет вам.
Придите, побеседуйте со мной,
если ни что иное не бранит».
Как голуби, и сизых крыльев шум,
широких, твердых, к милому гнезду
те возвращались, рассекая дым
во воле собственной, и голубым
струился мрачный воздух, столь сильна
во власти зова нежности волна.

«О милостивый, честный человек,
ты, что идешь и навещаешь нас
в стихии сумрачной, намок матрас
багряной кровью, если был бы Царь
Вселенной другом нам, молить его
мы стали о покое для тебя,
ведь ты нам сострадаешь, ты и нам
желанный собеседник, подходи.
Мы выслушаем с радостью тебя.
Пока ветра молчание хранят.
Земля, откуда родом, там лежит,
на противоположном берегу,
куда нисходит По неся приток,
чтобы влиться в море, берег тот высок.

«Любовь, что в сердце нежном рыжина,
пленила плотью, отнятой была,
а боль как кровь и все еще жива.
Любовь ведь не прощает никого…
Меня прильнула к милому тогда
и до сих пор не оставляет, жжет.
Нас смерть одна свела; Каина ждет,
того, кто жизнь ее уже прервал».
Так говорили; я же взор склонил
и так надолго, что сказал Поэт:
«О чем ты мыслишь?» И я отвечал:
Увы!  Каким несбыточным мечтам,
желаньям сладким поддались они,
что к гибели в итоге привели!»

Я обернулся, устремляя речь:
«Франческа, участь грустная твоя
во мне сдавила слезы жалости.
Но расскажи: в момент любви святой
и ваших вздохов нежных как атлас,
позволила узнать она о том,
что нам еще неясно?» И она
ответила мне: «Муки большей нет,
чем вспоминать те сладостные дни,
когда вокруг одно несчастье… Знай,
и твой Наставник знает, но коль ты
так жаждешь в самый корень посмотреть,
откуда все святое началось,
то я поведаю историю свою,
как та, что плачет, плачется всерьез.
Мы с наслажденьем чли, как Ланселот
был страстью опленен и мы одни,
и тень сомнений не касалась нас.
Не раз встречались взгляды при свечи
и бледность утомляла грань лица,
но в миг один погибли и прочли
о той улыбке страстной, страстной, страсть
целованной влюбленным, фанатизм.
Тогда и он, с кем я навек была
припал к моим обветренным губам.
И книга, и писатель были там…
Носителями благостной любви.
В тот день мы больше не читали книг».
Пока одна из душ мне вторила,
другая все рыдала, потрясен,
я снова потерял сознание
и, близок к смерти, рухнул словно труп.