Вот пришёл я на розовый Парнас

И вот пришел я на розовый Парнас с котомкою дорожную,
Стер пот со лба, сняв кепи модную.
И вижу я гладь озера Парнасского, прохладного и классного, и захотел я искупаться в нем, чтоб
Смыть с себя пыли дорог и освежиться в нем.
Смотрю, русалок пруд пруди, все интересные, как ни посмотри,
И завлекают меня все ближе, ближе подплыви.
А я им говорю: «Вам не околдовать меня, у сада девственного ждет меня жена».
К тому же все вы глазами голубы,
А я люблю ее, ведь карие они я знаю у неё.
И что сказать еще, я искупался в нем
И бодро на гору пошел, чтобы увидеть
Всех друзей, да что там говорить, любимейших людей, и вот я поднимаюсь
Все выше, выше, и быстрей, в такт мое сердечко стучит, стучит сильней, и вот я предвкушаю лучшее свидание, простите, но антракт, но не до свидания…

И вот я на горе, дворцы, хоромы, стены в желтом янтаре, всё в золоте и серебре.
И я кричу: «Ау-у-у, есть кто дома!»
На мой крик выбегают лица с книг, увиденные мной, и не то еще творится.
Первый выбежал ко мне Пушкин Саша, говорит: «Мы тебя чуть-чуть попозднее ждали, а тут и Блок, и Бродский, и Парни, Есенин, Мариенгоф,
Высоцкий, и девчонки Белла, Анна, и Мари’ на ; Борис, Евгений Кушнер, в общем, всех не перечислю, все кричат, накрываем стол яств, на котором тыща, поднимает кубок Саша и кричит: «Принимаем Мишу!»
Я свой кубок так держу, сам смущаюсь, как парнишка, выпиваю я до дна красного вина, что не пробовал я раньше никогда, захмелев, я начал петь свои праздничные песни, а подыгрывать мне стал сам Владимир Высоцкий, и когда я петь устал, подхватил и сам Высоцкий, пили, пили мы вино и закусывали дичью. Саша встал и спел мне мадригал о моей нелегкой жизни, встал и кубок свой поднял, крикнув: «За Михаила выпьем».
В общем, пиво и вино разливалось рекой, были танцы, песни, жёны всех моих друзей целовали в щеки, я же думал лишь о той, что ждала на нашем месте.
В общем, встретили меня как друзей встречают, я же думал лишь о ней, имени не зная, вот второй акт подошёл к концу, в третьем продолжаю…

Попрощавшейся с друзьями, все же понимают. Я побрел своей тропой, все потихоньку вспоминая, вот и сад, где яблок райских рой, и река, и обрыв, у подножия которого две березы, ты да я.
Подхожу крадусь тихонько сзади к ней, ей прикрыв глаза, а она мне: «Миша, Мишулек мой любимый?» Говорю ей это, я, заглянув в глаза, тихонько вытираю слёзки ей, как и с первого свиданья понимаю, я пропал, говорю ей: «Чернобровая кареокая моя, вот и я вернулся не ко сроку, а чуть раньше, знаю я, и мы с ней расцеловались, я шепчу: «Люблю тебя!» А она в ответ мне шепчет: «Как же я люблю тебя!» Мы стояли до захода, я прижал ее к себе и шепчу: «Мой огонёчек», а она мой: «Уголёчек ты вернулся, дорогой», ну а я ей говорю: «Холодает? Пойдем домой», а она: «Пошли, любимый мой».
Мы идем дорогой близкой, вижу булки фонарей, а под ними Волга матушка струится, и давно на сердце так не было теплей, вижу домик в два окошка, створки белые на них, и забор чуть покосился. Дом сто сорок восемь литер, м во дворе звоночек лает: «Джек, дружище, дорогой, здравствуй, милый мой». Захожу я в дом родной, всё по-старому в доме, даже часики с кукушкой говорят: «Ку-ку-ку». Захожу я в зал и вижу, вот расправлена кровать, ну а ко мне в белье красивом, говорит моя: «Людмила, не желаете поспать?» Я, конечно, согласился, а другого не видать.
Вот и третий акт закончен, неужели, Боже мой, дай вам Бог любви такой!