Проклятый Мир

Проклятый Мир



«Сегодня я пойду с дедом в пельменную!», прямо с утра заявила Оля, девушка около тридцати. Она зашла ко мне после открытия за кипятком, заварить зеленый чай с ромашкой. Как почти всегда, она была в приподнятом настроении. Веселье это было искусственно сконструированное: Оля подобным образом убеждала себя, что всё хорошо, всё отлично (как она призналась на второй или третий день знакомства). С ее способностями к актерскому мастерству и натурой актрисы обманывать себя ей удавалось не хуже, чем окружающих. В таком накрученном состоянии, сопровождавшемся повышенной игривостью и частым громким смехом, она могла провести пол дня или целый день. Иногда оно резко и даже драматически обрывалось.
Мне казалось, что я знал её когда-то давно, но забыл; что мы встречались «в прошлой жизни». Ошибочное впечатление: просто она походила на двух знакомых девушек сразу (и такое, оказывается, бывает). Первая училась в театральном на первом курсе и азартно тренировалась играть в быту. Мы пересекались мимолетно; запомнилось лишь это её постоянное разыгрывание ролей, приметное то ли от неумелости, то ли от неуместности. Второй случай посложнее, тут совпадение - по линии типажа: андеграунд, он же альтернатива, плюс что-то неуловимо своеобычное. Барышне той на момент нашей первой встречи было девятнадцать, она носила голубые линзы, черное карэ и поигрывала в эмо-группе на гитаре. Оля, напротив, сооружала из длинных своих волос экстравагантные прически, глаза у нее были натурально серые, она сочиняла электронную музыку, далеко не попсовую, что-то вроде нойза с наплывами холодной северной красоты и экспериментального техно с легким влиянием Underworld. И так же была в ней сумасшедшая искорка, перчинка безумия, что почему-то узнается почти мгновенно и предсказывает отрыв траектории жизни от общепринятого центра. Две эти ипостаси, актерская и альтернативная, динамически сменяли в ней одна другую, порой довольно быстро; но иногда мы с ней вели глубокие разговоры о природе всего.

Как правило, придя на работу и возведя себя в степень необходимой веселости, соседка принималась делиться новостями, рассказывать истории и планы. Вокруг нее постоянно что-то происходило, скучно ей точно не жилось (и, вот смех, регулярно какие-то деды пытались за ней ухаживать). Тем утром, как только она бросила смешливо фразочку про пельменную, я принялся выяснять, о каком именно «деде» она говорит. Мне было известно о двух, но мог ведь появиться и новый.  Недавно, поссорившись с парнем, Оля взяла немногие свои вещи и ушла в никуда. Переночевав у приятельницы, кинула пару сумок и большой пакет в том филиале ада, где работала по соседству со мной, ни секунды не зная, что дальше делать. И тут ей повезло: в середине дня пришел курьер лет 60, один из постоянных, начал с ней болтать, она спросила наудачу, не сдает ли он комнату, и надо же! – он как раз сдавал, причем за совсем смешную для центра цену, пятнадцать или шестнадцать тысяч, к тому же поблизости от работы. Иногда ей везло, хотя больше по мелочи. Через неделю или две Олиного проживания хозяин квартиры осмелел и начал как-то странно жиличку домогаться, приседая и раздвигая руки, как клешни краба, пытаясь так уловить ее в коридоре или на кухне, а Оля (она рассказывала, похохатывая), издавала высочастотный визг необыкновенной громкости. Получив отпор, неунывающий арендодатель, кажется, перешел на тактику ухаживаний. Но речь тогда шла не о нем. Еще один коллега схожего с курьером возраста решил за ней приударить. И вот – приглашение в пельменную. Рядом почти, чуть ниже по течению одной из известных столичных улиц.

В этом рассказе нет сюжета. Просто жизнь наплывала на нее неизбирательно своими потоками, мутными и неэмпатичными, накатывала безразличным бульдозером, как и на всех, говоря по правде. Карты ей достались не лучшие. Мать скинула ее на руки бабушке с дедушкой, что занимались воспитанием внучки, как могли, сама же отправилась в путешествие по разным мужикам, решив получать удовольствие и только удовольствие – от всего. Так Оля осталась без своего жилья, а в Москве, куда она поехала вслед за парнем, в которого была влюблена (то есть оказалась здесь случайно, вот же редкость!), тем более могла рассчитывать только на съемные комнаты или проживание у молодых людей, со всеми их родителями и домашними животными. Все время ей приходилось под кого-то подлаживаться, принимать чужие правила и соблюдать условия, терпеть чужих мам, а иногда и бабушек, вкупе с закидонами своих бойфрендов. Мыкаться по мужчинам, в противоположность матери, без особого восторга. Ей помогала, конечно, природная склонность к лицедейству, но постоянное притворство той или иной степени – утомляет. Психологически прожив целую жизнь к без малого тридцати, по собственному уверению, она все же изображала из себя совсем молоденькую девушку, притом всю изломанную, страдающую и интересную. Изображала довольно удачно: доказательством тому многочисленные кавалеры пенсионного возраста, у которых с бесом, толкавшим их в ребра, боролось полусознательное стремление помочь и спасти.

Обычно к вечеру она мрачнела, слой веселости осыпался с нее, но в тот раз вышло по-другому. Ни в какую пельменную с новым ухажером они не пошли; тот принёс ей упакованную порцию прямо на работу, часов около пяти, сдержав обещание, но лишь частично. Вечером же к ней заявился её нынешний («будущий муж» или «муженёк», называла его Оля), с которым они то ссорились, то мирились. Парень этот, высокий и крупный, с сильным рукопожатием, примерно одного с Олей возраста, был наркоманом в ремиссии, со своей историей посещений рехаба, бездельник, но, кажется, человек не вредный. Побеседовав не без повышенных тонов, они ушли гулять и шляться по барам той самой улицы рядом с работой, улице, славящейся множеством питейных и увеселительных заведений, где юные обитатели спальных районов, крикливые, шумные, учились поджигать свои жизни.
После того, что случилось днём, Оля хотела уйти в отрыв, что и было осуществлено. Они валялись в снегу, шутливо борясь и хохоча, а какая-то сердобольная прохожая порывалась вызвать полицию на помощь девушке (сквозь смех едва отговорили), швыряли полные бутылки с пивом в углы и стены, так много было его куплено, обошли с полдюжины баров и заглянули в два-три клуба. Всё-таки Оля бывала счастлива со своим Иваном, хотя и несчастлива тоже, страдала, переживала, жалуясь мне во время перекуров на его часто странное или дикое поведение. Работать он никак не шел, потому что не желал, в друзьях держал каких-то темных типов, которых Оля терпеть не могла, иногда пропадал и целые сутки не отвечал на звонки. Но помимо физического притяжения и плотской радости, какую он ей явно доставлял, у него получалось и смешить (она восхваляла его шутки и розыгрыши), и как-то успокаивать свою подругу, в которой актерские склонности и таланты по несколько раз на дню переходили в истеричность и обратно.

К слову, наблюдая за ней поневоле, я стал приходить к выводу, что она не совсем справляется со всем тем, что мы называем жизнью. Когда я в каком-то разговоре упомянул неприятную реальность, которая делается всё хуже и хуже, она хохотнула, коротко улыбнулась в своём трагикомическом стиле и заметила, что в трезвом виде в ней уже и не появляется. Конечно, это было преувеличение: ведь на работу надо было ходить, а до неё ещё нужно добраться. Так что она стойко держала себя (в руках и рамках приличий), но понемногу в ней множились трещины, которые позже углублялись в надломы. Надломы, сквозь которые, хотя она их привычно скрывала под повседневной веселостью, вырывались наружу вместе с истерикой отчаяние и застарелая усталость (уже не столько личностно-психологическая, сколько экзистенциальная). В тот день произошел как раз один из таких, довольно редких, думается, взрывов, к описанию которого так или иначе подобрался наш бессюжетный рассказ.

Конфетой тянулась середина серого февральского дня. Я вышел зачем-то в коридор и услышал звуки то ли глухих ударов, то ли падений. И крики. На секунду я испугался. Затем, поколебавшись, решил, что нужно зайти и спросить, не требуется ли помощь. Открыв дверь, сразу понял, что испугался не зря. Оля бросала куда придется всё, что попадалось ей под руку. А попадалось ей многое, в том числе и тяжелое. Прокричав в свой айфон «Ты не мужчина, мужчины так себя не ведут, я ненавижу таких мужиков!», она швырнула его в стену, так что тот разлетелся на части. Увидев меня, она вовсе не остановилась, а продолжила сокрушение предметов, и это была не игра. Я молча стоял, прислонившись к дверному косяку, смотрел на неё. Сделать всё равно ничего было нельзя, что сказать, я не знал, к тому же момент для говорения был неподходящий.
 Секунд тридцать еще пошвыряв ни в чём не повинные вещи, она замерла, постояла немного, и вдруг, как бы сложившись пополам, опустилась на корточки. Обессиленно прислонилась  к стене. И даже что-то вроде одинокой слезинки наметилось в углу её глаза. Позже она по-своему извинилась за то, что мне пришлось увидеть «это выступление». Дескать, Иван и я - единственные, кому так повезло. (Орала она перед тем, как разбить телефон, как оказалось, не на «муженька», а на начальника. Да, я никогда так и не узнал, что же послужило стартовым поводом для срыва). Тогда же, погрузив лицо в ладони, посидев так пару минут, она поднялась с нарождающейся слабой улыбкой; ничего толком не сказав, поглядела на меня. Я в свою очередь посмотрел на нее, повернулся и пошел к себе. Буря утихла.

 Часов около пяти один из дедов-ухажеров принес ей коробочки пельменей вместо заявленного визита в необычную, хотя по задумке и традиционную, едальню. Позже появился «будущий» Иван, взял под руку свою прекрасную Ольгу и они ударились в тот вечерний, снежный, ночной разгул, о котором очерково было рассказано выше и со смехом поведано в следующую нашу встречу. Встреч таких на протяжении последовавшего рабочего соседства было еще немало: перекуры, утренний чай, дневной кофе. И хотя взрывной эпизод больше не упоминался, за исключением ее минутного извинения, я о нем иногда вспоминаю и сейчас, когда линии наших жизней разошлись, и мы не только не коллеги, но не поддерживаем даже минимального общения. В своем воспоминании я вижу, как она стояла вокруг рукотворной бури, ею же самой и созданной. Как она с яростью, негодованием и презрением раскидывала по сторонам канцелярию, коробки, все остальное. Небольшие предметы с силой направляла в стены. Слышу, как она кричала. И что именно. (Там была такая короткая пауза, форменный глаз урагана).
«Проклятый мир!», кричала она. «Проклятая жизнь!". И всё вокруг, казалось, начинало рассыпаться. По стенам шли трещины; столы, стулья и прочая мебель, крякнув, разваливалась, от нее отпадали дверцы и стенки. Раскололся пополам моноблок, ноут вздулся, у него лопнул монитор. Потолочные плиты подвесного потолка с неприятным хрустом отставали и выборочно падали. Пол вздулся пузырями и пошел волнами. Лампы яростно мерцали, создавая эффект, как в типичном триллере. Казалось, вот-вот все рухнет и будет наконец уничтожено навсегда.
Но так только казалось. Проклятый мир продолжал существовать. Реальности ничто не угрожало.  Вскоре все было спокойно, как если бы ничего не произошло. Только побитые вещи, только осколки стекла и запчасти от разбитого телефона валялись по всему полу, как осколки разбитых сердец по линолеуму, ковролину, ламинату, по бетону, асфальту и тротуарной плитке, по всему пространству планеты, - ночь за ночью, день за повторяющимся днем.
октябрь 2026 г.