Усадьба графа Нелидова на Мокве

.



ТЕМПЕРИРОВАННЫЙ, ТОПОНИМИЧЕСКИЙ СОНЕТ



Александр ВЕСЕЛОВСКИЙ (1838-1906 / русский филолог, историк и теоретик литературы, считается основоположником исторической поэтики как науки об эволюции форм словесного искусства и сравнительно-исторического литературоведения (компаративистики)): «Язык поэзии всегда архаичнее языка прозы, их развитие не равномерно, уравновешивается в границах взаимодействия, иногда случайного и трудно определимого, но никогда не стирающего сознания разности»

Юрий ОРЛИЦКИЙ (род. 1952 / советский и российский литературовед; поэт): «Любой исследователь литературного текста, сталкиваясь с проблемой написания… начинает с выяснения его ритмической природы, т.е. определяет, что перед ним – проза или стихи… стих и проза – это два принципиально различных способа организации речевого материала, два разных языка литературы»

.
УСАДЬБА ГРАФА НЕЛИДОВА НА МОКВЕ

.
Усадьба. Тени яблонь в летний полдень разбросаны по саду, по траве, по незаметным муравьиным тропам, по раскладному стулу и по мне, любующемуся счастливым миром вокруг, и светом солнца, и в окне колышущейся занавеской, пиром жужжащих пчёл на розовом цветке, качающемся при порывах ветра, что прилетел из сказки в этот край мечты, похожий чем-то на Господень ларец, в котором спрятан сущий рай, но не от человека, от болезней его души, его и кривд, и правд.

.
Усадьба. Тени яблонь в летний полдень
разбросаны по саду, по траве,
по незаметным муравьиным тропам,
по раскладному стулу и по мне,
любующемуся счастливым миром
вокруг, и светом солнца, и в окне
колышущейся занавеской, пиром
жужжащих пчёл на розовом цветке,
качающемся при порывах ветра,
что прилетел из сказки в этот край
мечты, похожий чем-то на Господень
ларец, в котором спрятан сущий рай,
но не от человека, от болезней
его души, его и кривд, и правд.

(Схема рифмовки: AbAbCbCbDeAeDe)


.
В полдень тени яблонь сокращаются до исчезновения, словно свет устал измерять расстояния и втянул последнюю длину в собственное раскалённое чрево.  Струя фонтана – прозрачный  позвоночник неведомого зверя, что вырывается из чугунного жерла вверх, – рассыпается при падении на тысячу монет, и каждая монета в воздухе переворачивается, показывая то серебряную трезвость, то зелёное опьянение, – точь-в-точь как поверхность реки Моквы, что проглатывает всю синеву неба, а потом медленно, скупо отдаёт её обратно чешуйчатой рябью, отдаёт так, будто испытывает несварение. В глубине сада гниёт сирень, и этот приторный, чуть кислый запах тянется из кустов невидимой, влажной рукой, перекатывается через дорожку, вползает в распахнутое окно, просачивается сквозь марлю с проеденной молью дырой и опускается на запылённый круглый стол, на котором лежит раскрытая книга, а между страницами – сухая травинка, чей изгиб в точности повторяет направление позапрошлогодней грозы. Когда сумрак начинает расползаться с восточной стороны сада, и делает это так, как чернила расплываются по впитывающей бумаге – с шершавым и вместе с тем решительным краем, а цвет переходит от пурпурно-красного к индиговому и далее к хаосу, в котором невозможно уже различить ни серого, ни зелёного, и во всём этом переходе нет ни одной точки, которую можно было бы назвать, ткнуть в неё пальцем. Соловей начинает именно тогда , но он не поёт, а превращает горло в колодец, на дне которого серебряные монеты бьются друг о друга, и звук этот поднимается из-под земли, проходит сквозь поросшие мхом стенки сруба, сквозь переплетение корней в почве, сквозь кончики дремлющих трав и выходит в воздух, отчего воздух густеет, становится жующимся, и на вкус в нём – металл, прохлада и слабая кровяная нотка. Но странно не это, а то, что листья, которых коснулся звук, начинают медленно, незаметно для глаза, менять наклон, точно следуя за давно ушедшим солнцем или за луной,  которая опять повисла над чёрной полосой дальнего леса, похожая на ломтик лимона, слишком долго пролежавший в чае, бледная, немощная, и свет её впитывается водой, отчего вода начинает болезненно светиться. Шум фонтана наконец стихает, в чугунной трубе остаётся несколько нерешительных капель, они падают со звуком щипковой струны, одна тише другой, одна дольше и дальше другой, пока последняя не делается настолько далёкой, словно она из другого лета, – а в том другом лете те же яблони, та же сирень, тот же гнилостный привкус, только человек, сидевший у каменного борта, сменил лицо, и это новое лицо наклоняется к воде, но отражение медлит, не желая появляться, словно вода отказывается нести на себе груз всего, что не принадлежит текущему мгновению.






.