Путешествие по России

Я еду, еду — стук колёс
Мне отбивает дробью путь-дорогу.
За окном — в просторах полусонных —
Россия расстилается, как раскрытая ладонь.
Поля без края, иван-чай качается лилово,
до горизонта — как море тихое, как дымка.
А маки! Боже, маки на откосах —
как капли крови на зелёном шёлке.
Подсолнухи на длинных, тонких ножках
глядят на солнце, стоят — и каждый
к свету тянет шею, шляпку золотую…
Я еду, еду — и сказать не смею,
что это всё — моё. Какое чудо.
Вот горы встали — синие, седые,
Кавказ ли, Урал — каменные стражи.
Вершины их, туманом повитые,
как старцы, что стоят на рубеже,
не шелохнутся. Снег на них — как проседь.
Ущелья — шрамы прожитых столетий.
Орёл парит, он вольный птах,
он покоритель ветра и высот.
А лес! Берёзы, сосны, ели, пихты —
терпкий ладан смолы и хвои, и грибная прелость…
Здесь каждый ствол как будто бы обрядом
повенчан с тишиной. Какая зрелость
в молчании дубов тысячелетних!
Какая нежность в шёпоте осинок!
Здесь свет ложится пятнами — последних
лучей вечерних золотых.
И море — вот оно! Вдохнёшь — и солью
наполнит грудь до самого предела.
Волна бежит весёлой канителью,
и чайка над водою прогалдела
свой вечный крик. А берег — галька, скалы,
и пена, как кружева оборки…
Здесь пахнет рыбой, ветром, и, пожалуй,
свободой пахнут — манящие просторы.
Вот городок — старинный, невеликий,
с церквушкой, что покосилась устало.
На куполе — кресты златые, фасад —
потрёпанные лики. А в звоннице —
колокол-начало ещё гудит.
Бабушка в платочке крестом широким
крестится на входе, и голуби
сидят на водосточке, пахнет хлебом,
и душа воскликнет: «Господи, прости».
Вечер. Попутчик мой разложит снедь:
яйцо, огурчик, сало. «Я, брат, с Тамбова.
Мы с женой растили троих детей.
Жена-то не дождалась…» Он замолчит.
Потом — стакан к губам, вздох, и снова —
тихий голос: «Живу теперь — как дерево
на поле, один стою, да крепок ещё колос».
А утром — девушка Алёнка, с косою русой
подсядет, улыбнётся виновато:
«Я еду в Питер — поступать. Мне к музе
поближе надо. Я пишу. Когда-то
мой дед стихи писал — в тетрадке школьной,
никто не знал, нашли уже посмертно…»
И голос — тонкий, чистый, колокольный —
звенит, и в ней — Россия отразится.
Старик-геолог, руки — как коренья:
«Я всю Сибирь прошёл — от края к краю.
Тайга — она ведь лечит. Я скажу вам,
друг: я ничего не знаю честнее
леса. Он не врёт. Не прячет. Метель —
так уж метель. Весна — так птицы.
А человек — тот вечно что-то прячет,
не то, что есть…» — и щурит он ресницы.
Я еду, еду. Города мелькают —
названья, как молитвы: Калининград,
Мурманск, Питер, Москва, Углич, Чита,
Владивосток. И провода над полем
вышивают свой бесконечный шов.
И эта удаль пространств, и эта нежность
увяданья, и этот свет — косой, предзакатный…
Россия — ты моё невысказанное,
мой долгий путь — лента дорог.
Я везу с собою эти лица,
и голоса, и запах иван-чая,
и маков цвет, и бриз морей, и горную
ресницу тумана белого… Не отпуская,
держу в горсти — как воду ключевую,
что утекает, сколько ни старайся.
Россия, я тебя не нарисую,
не опишу все твои просторы.
Но проживу — я сердцем. Живи и Ты —
Родина Моя.