Мне страшно видеть безразличие...

Мне страшно видеть, безразличие,
Когда на улице кого-то бьют.
Достоинство приобрело двуличие.
И в стариков когда плюют.

Мне страшен город,
где прохожий
Глаза отводит, слыша крик.
Где каждый сам себе итожит:
«Не лезь, и будешь цел, старик».

Но кровь на камне
не смывает,
Ни дождь, ни утренний
туман.
И сердце тихо умирает,
Приняв молчания обман.

О, как легко в футляр
из стали
убрать дрожащую ладонь.
Чужую боль не замечали,
Достоинство швырнув в огонь.

А тот, кто бьёт, — он тоже ранен
Ударом собственной руки.
Он в маске ярости туманной
Прядет из боли лишь клинки.

А старики — они не тени,
Они — свидетели веков.
В их взглядах — горечь
поколений,
В морщинах — память
о былом.

Плюют в них..,
так же, плюнут в вечность.
В ту мудрость,
что прошла огонь.
В них человечность, как уздечка,
вновь рвётся,
если тронешь боль.

Мне страшен город,
где молчанье
Как приговор
за чередою дней.
Где доброта — как подаянье,
И страх — хозяин всех огней.

Но если мы — не просто кости,
А души, вставшие из тьмы.
То пусть не гаснут в нас
те звёзды,
Что светят в час
кромешной тьмы.

Ведь безразличие — отрава,
Что разъедает день и ночь.
И лишь поступок — наша слава,
Когда кому-то смог помочь.

Не быть в футляре,
не быть в тени,
Не проходить, закрыв лицо.
А взять за руку
в час сомненья,
Открыть сочувствия окно.

Оно из чести, из участья,
Из ясных глаз, не из стекла.
Чтоб мир не превратился
в клочья,
Где только пустота жива.

Я знаю: трудно, 
за своим порогом
глядеть в глаза чужой беде.
Мы все — под Богом,
все — похожи.
Мы все в ответе и везде.

И если бить — то бить по мраку,
Не по бессильным и слепым.
И если плюнуть — то в бумагу,
Что лжёт — честь превращая
в дым.

И в этом мире, где разбито
Всё, что казалось прочным нам
Где чести праведность забыта.
Нет веры клятвенным словам.

И пусть меня не слышат камни, Пусть эхо глохнет в пустоте —
Я прошепчу: «За что же Боже,
Христос распят был на кресте».