Чужие отражения

Ты пишешь, что забираешь себя из ночей,
Из комнат, где эхо хранит твою боль.
Я тоже, поверь, не искал мелочей,
Я просто играл отведённую роль.

Я тоже себя забираю. Из тьмы,
Где верил, что «жди» — это всё же «приду».
Где строил из хрупкой, слепой кутерьмы
Наш мир, уводящий меня в пустоту.

Ты вынесешь сердце из нашего дома,
А я — свою память, что выжжена в нём.
Мне эта безликая, серая кома
Казалась спасительным, призрачным сном.

Ты прав, я боялся. До судорог в горле
Сказать тебе прямо: «Останься, прости».
Мы сами друг друга в ту пропасть толкнули,
Решив, что любовь — это крест на пути.

Я тоже считал за великое чудо
Твой редкий, случайный, рассеянный взгляд.
Мы оба играли в «а может, я буду
Тем самым», пятившийся вечно назад.

Я злюсь на тебя — и тотчас защищаю.
Клянусь, что уйду, — и стою у дверей.
Я сам эту пытку для нас назначаю,
Боясь одиночества больше, чем дней
Без права коснуться, без права быть рядом,
Без права на выдох в плечо, на «остынь».
Мы травим друг друга тем ядом и взглядом,
В котором горчит не любовь, а полынь.

Ты веришь, что я, испугавшись, ослепла?
Нет. Я, испугавшись, сознательно лгал.
Душа стала вдруг кусочками пепла,
И я твою боль на себя примерял.

Молчат телефоны. И это спасенье.
Нам больше не нужно придумывать нас.
Последнее наше с тобой воскресенье
Закончилось болью, как в первый же раз.

Не жди, что однажды, когда ты исчезнешь,
Я вдруг осознаю, что ты — моя жизнь.
Ты просто увидишь, как с треском и между
Двух правд, я теряю себя. Так держись
За то, что останется после за нами:
Два тихих, свободных, пустых человека.
Мы были чужими, придуманных снами,
В преддверии нашего общего века.

Я тоже боялся. Я тоже ослепнул.
Но только от страха остаться с собой.
Я просто из собственной тени не крепнул,
Играя в любовь, называясь «я твой».

Но порознь. Живые. Без масок и боли.
И это не драма. Не выстрел. Не крах.
Мы просто сгорели в навязанной роли
В чужих, а не наших с тобою мирах.