Чаплище Рыло Перецелуево

.






ТЕМПЕРИРОВАННЫЙ, ТОПОНИМИЧЕСКИЙ СОНЕТ
.

Вадим КОЖИНОВ (1930-2001 / советский и российский литературовед, литературный критик и публицист, кандидат филологических наук): «Поэзия и проза представляют собой глубоко своеобразные сферы искусства слова, различающиеся и по форме, и по содержанию, и по своему месту в истории литературы»

Вадим КОЖИНОВ: «В прозе господствуют существенно иные способы и формы словесной образности, чем в поэзии»
.


ЧАПЛИЩЕ. РЫЛО. ПЕРЕЦЕЛУЕВО
(для книги "Курский альбом")

.
В ольховых топях, ближе к луговине, поросших мятликом и чистецом, земля настаивает на полыни своё молчание, особняком вдали от всех, пометив белой глиной рассветов, улетающих на юг зарянок и скворцов. Всё меньше сини в ноябрьском небе. Замыкает круг тяжёлый крестный ход уныло-серых, угрюмых туч, не оставляя веры в глазах листвы, лежащей на земле сплошным ковром, не доверяя свету выискивать подсказки и приметы дорог, ведущих в новый, юрьев день.

.
В ольховых топях, ближе к луговине,
поросших мятликом и чистецом,
земля настаивает на полыни
своё молчание, особняком
вдали от всех, пометив белой глиной
рассветов, улетающих на юг
зарянок и скворцов. Всё меньше сини
в ноябрьском небе. Замыкает круг
тяжёлый крестный ход уныло-серых,
угрюмых туч, не оставляя веры
в глазах листвы, лежащей на земле
сплошным ковром, не доверяя свету
выискивать подсказки и приметы
дорог, ведущих в новый, юрьев день.

(Схема рифмовки: AbAbAcAcDDeFFe)
.

Урочище Чаплище, река Рыло лениво раздвигает ольшаник и выходит на луговину, поросшую чемерицей и козлобородником. Воздух отдаёт лёгкой горечью, словно земля настаивает на полыни своё молчание. Луговина поднимается к взлобку, на взлобке – ветряк без крыльев, остов, обглоданный  временем до костяной белизны, и в этом остове поселился ветер особой породы, извлекающий звук, похожий на отдалённый звон разбитого хрусталя. Тропа спускается к броду, вода на перекате закручивается в воронки, и в каждой воронке – по маленькому смерчу, который не движется с места, а вращается вокруг собственной оси, втягивая в себя свет и возвращая его обратно уже изменённым, с примесью желтеющей осенней листвы и выцветающего неба.

Дома на окраине Перецелуево стоят на сваях из лиственницы, сваи почернели и покрылись мхом, мох свисает бахромой, бахрома колышется при малейшем дуновении, и тогда кажется, что дома приподнимаются на цыпочки, выглядывая поверх плетней – не идёт ли кто. Плетни сплетены из ивового прута, прут перевит красной нитью, нить выцвела до розового, розовое на сером читается как след давнего пореза на старческой коже. Печи топятся чем придётся, дым стелется низко, не поднимается, а расползается по земле, цепляясь за кочки, и в этом дыме есть что-то от ладана, только ладан этот – из торфа и навоза, и молитва, которая поднимается вместе с ним, – без слов, потому что слова давно стёрлись, остались одни голоса, а голоса без слов – это уже музыка, или… судьба. Ночью на луговине загораются огни, маленькие, с ноготь, они висят в воздухе на высоте пояса и медленно плывут против течения Рылы, и если идти за ними, можно дойти до места, где река уходит под землю, а под землёй  –  другая река течёт в другую сторону, и та сторона называется уже не щекинской, не рыльской и не курской, а однажды и навсегда позабытой.




.