Лунная соната Гаврилова

(Песня посвящена Александру Ивановичу Гаврилову (1884–1955) — казаку станицы Константиновской, конструктору, специалисту по дизельным и жидкостным ракетным двигателям. Руководил дизельным бюро Коломенского завода, работал в КБ В. П. Глушко над камерами сгорания ЖРД, дважды подвергался репрессиям, продолжал трудиться в закрытых КБ. В его честь назван кратер на обратной стороне Луны; реабилитирован посмертно в 2004 году.)
(Темп: 72 BPM. Тональность: Am.)

Аккорды: Am | F | C | G — куплет; Am | F | C | E7 — припев.

Куплет 1
В Константиновской — Дон, ковыли и сады.
Здесь 23-го, в лютом феврале,
Родился казак — не для шашки, не для беды,
А для формул, горящих в холодной золе.

Его строевой — это рейсшина и мел.
Его оружие — камера сгорания.
Но в груди, где чертёж его сердце грел,
Жила скрипка — осколок иного старания.

Припев
А на Луне, на обратной, глухой стороне,
Где нет ни ветров, ни донской тишины,
Кратер носит его имя в холодной тишине —
Шестьдесят километров седой глубины.

Он не брал Измаил, не ходил на врага,
Но когда небеса становились тесны,
Его точный расчёт, его мысль и рука
Поднимали ракеты в простор тишины.

Куплет 2
Путиловский завод. Тридцать пять тысяч ртов.
А в немецком Ашафенбурге — дизель, чертёж.
Он вернётся домой, но через двадцать годов —
Его слово «командировка» бросит в дрожь.

Под Коломной, на Парфентьевском лугу,
Где туман над Окой, как парное молоко,
Он ромашек две отдал тому берегу,
Где стояла она. И хранить их было легко.

Куплет 3
В доме шесть на Технической — свет и покой,
Рояль «Блютнер» ждёт у большого окна.
Он брал старую скрипку дрожащей рукой,
И взрывалась над садом седая весна.

Бетховен, Берлиоз. Никаких партитур —
Только звук, что рождался из боли и сил.
Он негромко казачьих касался струн,
О которых в столицах давно позабыли.

Бридж 1
В тридцать седьмом — «шпионаж», Беломорканал.
Пять лет за чертежами среди холодных стен.
Жене он слал деньги. На свидание приходил —
В чистом костюме. Без перемен.

Сороковой. Казань. ОКБ за стеной.
Глушко. ЖРД. Камеры сгорания.
Он в шестьдесят лет, за высокой ценой,
Снова чертит. Снова. Без срока и звания.

Куплет 4
В камере свет — электрический, злой, ледяной.
Сорок девятый. Допросы. Полгода без сна.
А в Химках уже, за кирпичной стеной,
Ждёт чертежей его снова большая страна.

Он переводит трофейную «Фау» в чертёж,
С немецкого — в сталь, в огневое нутро.
Он знает: правда пробьёт эту ложь
Сквозь самое толстое в мире ребро.

Бридж 2
Пятьдесят второй. Клавдия умерла.
Пятьдесят третий. Пенсия. Тишина.
«Спасибо за всё», — Глушко скажет из-за стола.
И останется в комнате только струна.

В пятьдесят пятом, в январский мороз,
Когда окна завьюжило так, что не видно ни зги,
Он достал две ромашки из траурных роз,
Что засохли на память в изгибах дуги.

Аутро
Он играл для неё. Не для зала, не для людей.
Романс Булахова: «Звезда моих минувших дней…»
Скрипка пела о том, что не взять, не сломать,
О ромашках, что будут в альбоме лежать.

А наутро, когда позвала свояченица в дверь,
Он уже не ответил. Ни словом теперь.
На табуретках, у старой, высокой сосны,
Спал конструктор. И не было больше войны.

Финал
На Луне — кратер. В Коломне — улица.
В НПО — книга о нём.
А в старом альбоме, где память не хмурится,
Две ромашки лежат под холодным стеклом.

Посмертно — в 2004-м — белый лист.
Реабилитирован. Чист.
Казак, не носивший ни шашки, ни шпор,
Но чертивший для звёзд свой немой приговор.