Сметливый пёс

Жил рыжий Кузя. Пятый год.
Атласный бок. Серьёзный рот.
Весь дом — его. Мы жили с краю.
За что держал нас — не узнаю.

Наверно, жаловал за труд:
Погладят, вынесут, нальют.
И, что особенно приятно,
Откроют дверь — уйдут обратно.

Но май. Стекло. Больная лапка.
И дом осел, как в лужу шляпка.
Забинтовали. Берегли.
Ходить от горя не могли.

Зато носили!
Поднимали!
Кормили с рук!
Не спали сами!
Свекровь, отринув все дела,
Кастрюлю печени внесла!

И Кузя плыл над этажами,
Как адмирал над камышами,
А муж под ним пыхтел, сопел —
И понемногу деревенел.

Потом всё стихло.
Зажило.
В окошко солнышко вошло.
На лапке — чисто.
В миске — пусто.
И стало Кузе…
очень грустно.

Не оттого, что боль сильна.
Отменят почести — вот драма.
И лапка сделалась больна,
Едва из кухни вышла мама.

Шажок. Вздохнул.
Ещё шажок.
Всем видом: «Разве я бы мог?»
И так глядел из-под бровей,
Что стул просил:
«Неси скорей».

Рентген светился безупречно.
Врач лапу щупал бесконечно.
Поставил. К двери отошёл.
И Кузя…
на другой пошёл.

— Но левая же?
— Да. Бывает…

А за окном трамвай вздыхает,
И две купюры шелестят,
И кости белые блестят.

Потёк июнь. Переливался
Покой из спальни на диван.
Наш пёс всё глубже погружался
В свой персональный океан.

То лапку левую поднимет,
То правой вычеркнет паркет.
То сразу две из жизни вынет —
И пса как будто сбоку нет.

Он шёл бочком.
Он плыл углом.
Он был несчастен всем числом.
Хромал и стоя, и вприпрыжку,
И лёжа.
Даже на подмышку.

Муж камеру купил.
Ушли.
В машине сели.
Замерли.

Две долгих маленьких минуты
Лежало горе у дверей.
Потом взглянуло: где вы, люди?
Нет никого?
Ну, тем бодрей.

И — встал.
И — вытянулся.
Ровно.
Без всякой скорби поголовной.
Шагнул.
Прошёл.
Потом — прыжок!

Табурет!
Столешница!
Колбасный бок!

О круглоликая светила!
О восхитительный разрез!
Ты все четыре исцелила!
Ты отменила МРТ!

Хвать — и под стол!
Жевать — и в пляску!
Держите рыжую колбаску!
Летит, задравши нагло нос,
Здоровый, гладкий, наглый пёс!

Муж только выдохнул:
— Артист.
А Кузя был душою чист.
Ни тени подлого расчёта:
Ушли хозяева —
суббота.
Но ключ скользнул.

Прыжок.
Порог.
Вздох.
На пол.
Лапку подобрал.
И за четыре ровных счёта
Себя до слёз переиграл.

Мы дверь открыли.
Он привстал.
Весь мир за лапку подержал.
И так пошёл…
что даже знанье
Не отменяло состраданья.

Но мы за роль не заплатили.
За ровный шаг — благодарили.
За ровный шаг давали сыр.
И понемногу ровнялся мир.

Свекровь ещё шептала:
— Бедный…
— Иди ко мне, мой ненаглядный…
Но ей включили тот балет.
Она сказала:
— Ах, нахал.
И завернула свой паштет.

Потом и это отзвучало.
Не сразу.
Дней через десяток.
Здоровье тихо побеждало
Среди ковров, мисок и тапок.

Лишь у врача, где зритель новый,
Он старый номер бережёт:
Поднимет лапку — и готово.
Уже сочувствует народ.

Мораль не бейте в барабаны.
Пускай присядет у стола:
Сперва лечите боль и раны.
А после —
не кормите зла.

Не то чтоб Кузя был злодеем.
Он просто выучил азы:
Мы перед жалостью робеем.
Он —
перед духом колбасы.

Не оплачивайте сцену
Каждым ломтиком своим.
Шёл он ровно?
Сыра дайте.

И тихонько:
— Молодец.
Вот и всё.
Ступай.
Отдыхай.
Только стол
не проверяй.

Кухня дремлет.
Свет погас.
Нос остался.
На запас.