Когда говорит Слово

КОГДА ГОВОРИТ СЛОВО: ЛОГОС, ОЗНАЧАЮЩЕЕ И ЯЗЫКОВАЯ МАШИНА


_ О  субъекте, который не предшествует речи _


«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».
– Ин. 1:1

Есть странная возможность прочесть эту фразу сегодня – не как архаическую формулу христианской теологии и даже не как метафизическое утверждение о происхождении мира, а как вопрос о самом условии возникновения смысла.

Что если речь не является вторичным инструментом субъекта?

Что если субъект не сначала существует, а затем говорит, но, напротив, некоторый субъект возникает как эффект того, что он говорит?

И что происходит с этой конструкцией, когда появляется система, способная производить связную человеческую речь, не будучи человеком, не обладая телом, биографией, переживаемым желанием – и, насколько нам известно, вообще не имея того субъекта, которому можно было бы приписать переживание собственной речи?

Здесь встречаются три совершенно разные традиции: пролог Евангелия от Иоанна, психоанализ Жака Лакана и архитектура современных больших языковых моделей.

Они не говорят об одном и том же. Было бы ошибкой утверждать обратное.

Но между ними возникает неожиданная проблема общего типа:

что, если слово не просто выражает уже существующий мир или уже существующего субъекта, а участвует в их производстве?

Важно сразу различить два уровня. Исторически и теоретически Логос, лакановское означающее и вычислительная генерация текста принадлежат разным дискурсам и не образуют единой линии влияния. Их можно сопоставлять лишь как философскую аналогию: как три разных способа поставить вопрос о том, что делает возможными смысл, субъект и порядок речи. Такое сопоставление не является доказательством того, что одна теория предсказала другую или что свойства языковых моделей подтверждают теологические и психоаналитические тезисы.

I. «В начале было Слово»

Греческое logos в Ин. 1:1 нельзя без остатка перевести русским «слово».

Logos может означать слово, речь, высказывание, разум, рассуждение, соотношение, принцип порядка. За этим словом стоит огромная философская история – от Гераклита до стоиков, а затем сложная рецепция в иудейско-христианской мысли.

Но Иоанн делает нечто совершенно радикальное.

Он не говорит:

«сначала был Бог, а потом Бог произнёс слово»

Логос уже «был»

Причём:

«и Слово было у Бога, и Слово было Бог»

А затем:

«И Слово стало плотью» (Ин. 1:14)

Это движение чрезвычайно существенно.

Логос оказывается не просто средством коммуникации между Богом и миром. Через него:

«Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин. 1:3).

То есть Логос оказывается посредником не только между говорящим и слушающим, но между бытием и его явленностью.

В начале – не вещь, которую затем называют.

В начале – то, посредством чего вообще становится возможным различить вещь.

Это ещё не лингвистическая теория. И уж тем более не теория искусственного интеллекта. Но вопрос, который здесь возникает, удивительно современен:

предшествует ли смысл миру или смысл возникает только после того, как уже существует мир?

Здесь мы имеем дело именно с интерпретацией философского вопроса, а не с историческим утверждением о связи между Иоанном и современными технологиями. Евангельский Логос не следует понимать как раннее описание языка, вычисления или генеративной модели.

II. Лакан: субъект приходит слишком поздно

Лакан радикализирует проблему в совершенно другом направлении.

Фрейд уже разрушил представление о прозрачном субъекте: человек не знает всего того, что определяет его речь и желание.

Лакан переносит центр тяжести на язык.

Его знаменитая формула:

«бессознательное структурировано как язык».

При этом язык для Лакана – не просто словарь, которым пользуется субъект. Напротив, субъект оказывается захвачен структурой означающих, существующей до него.

Ребёнок появляется в мире, где уже есть язык, имена, родственные позиции, запреты, законы, ожидания Другого.

До того как он скажет «я», его уже называют.

До того как он определит себя, о нём уже говорят.

Он входит в порядок означающих, который существовал до него.

Поэтому субъект нельзя без остатка представить как некую субстанцию, которая затем использует язык.

Здесь особенно важна лакановская формула:

«Означающее представляет субъекта для другого означающего».

Субъект оказывается не источником цепи означающих, а тем, что возникает в ней как эффект отношения между означающими.

Это очень далеко от банальной идеи «слова влияют на человека».

Речь идёт о более сильном тезисе:

субъект сам конституируется в поле речи.

Но и здесь необходимо не смешивать уровни. Лакан говорит о человеческом субъекте, включённом в символический порядок, тело, желание и бессознательное. Это не описание любой системы, которая умеет продолжать текст. Связь с языковыми моделями может быть только эвристическим сопоставлением: она помогает проверить, достаточно ли для эффекта говорящего наличия внутреннего субъекта, но не доказывает лакановскую теорию и не превращает модель в лакановского субъекта.

III. «Я» – не обязательно источник речи

Обыденная интуиция предлагает следующую последовательность:

я - мысль - слово

Сначала внутри меня возникает содержание. Затем я выбираю слова и передаю его наружу.

Но собственный опыт речи постоянно подрывает эту последовательность.

Человек начинает предложение, ещё не зная, чем оно закончится.

Начинает писать письмо – и в процессе обнаруживает собственную позицию.

Произносит оговорку – и понимает о себе нечто, чего намеренно говорить не собирался.

В психоаналитической перспективе это не случайные дефекты коммуникации.

Речь может обнаруживать то, чего сознательное «я» не собиралось сообщать.

Поэтому возможна другая схема:

речь - обнаружение позиции субъекта

Я говорю – и только в процессе речи становится яснее, кто именно говорит.

Это один из тех моментов, где человеческая речь оказывается гораздо менее похожей на передачу готового сообщения, чем нам кажется.

Для языковой модели можно построить лишь функциональную аналогию: последовательность ответа также формируется по ходу продолжения, а не обязательно извлекается как заранее готовое высказывание. Но у человека это связано с переживанием, памятью, телом и бессознательным; у модели мы видим вычислительный процесс и не имеем достаточных оснований приписывать ему аналогичный внутренний опыт.

IV.  А теперь появляется языковая модель

Современная большая языковая модель устроена совершенно иначе, но именно поэтому она делает проблему особенно наглядной.

Упрощённо можно сказать, что языковая модель получает некоторый контекст:

«В начале было...»

и должна оценить вероятности возможных продолжений:

«Слово»,
«утро»,
«перспектива»
и т. д.

В реальности это не поиск следующего слова в словаре.

Текст преобразуется в последовательность токенов, токены – в векторы, а архитектура Transformer с помощью механизма self-attention вычисляет сложные зависимости между элементами контекста.

Упрощённая схема выглядит так:

токены - представления - attention -  нелинейные преобразования - распределение вероятностей следующего токена

Затем выбирается следующий токен, он добавляется к контексту, и процесс повторяется.

Важно: модель не хранит в одном месте готовую фразу, которую затем «достаёт».

Она вычисляет продолжение.

Именно поэтому «порождение речи» здесь – не метафора.

Речь действительно возникает пошагово, из взаимодействия текущего контекста с параметрами модели.

Это уже не аналогия, а техническое описание определённого класса систем. Философская связь начинается лишь тогда, когда мы спрашиваем, что означает такая генерация для понятий речи, смысла и говорящего. Сам механизм вычисления не доказывает ни наличия, ни отсутствия субъекта.

V. Но модель ведь «не знает», что говорит

Здесь требуется осторожность.

Фраза «модель ничего не понимает» звучит просто, но философски она слишком груба.

Современные модели демонстрируют способность удерживать отношения между понятиями, строить многошаговые зависимости, обобщать закономерности, преобразовывать информацию и работать с абстрактными структурами.

Поэтому утверждать, что внутри вообще нет никакого представления о содержании, было бы чрезмерно.

Но из этого не следует наличие человеческого субъекта.

Можно иметь структуру, способную порождать осмысленную речь, не имея оснований утверждать, что существует переживающий «кто-то», которому эта речь принадлежит.

И здесь возникает странное разделение:

семантическая компетентность ; субъективное переживание.

Модель может правильно использовать слово «страх», не испытывая страха.

Может описывать тоску, не тоскуя.

Может рассуждать о собственном «я», не имея достаточных оснований считать, что за местоимением стоит переживающий субъект.

Это различие не задано ни Логосом, ни лакановской теорией. Оно возникает из анализа поведения и устройства моделей, а затем может быть сопоставлено с более старыми философскими различиями между смыслом, субъектом и сознанием. Такое сопоставление расширяет вопрос, но не решает его.


VI. Самое странное: эффект говорящего

Но если модель достаточно долго разговаривает с человеком, возникает нечто чрезвычайно любопытное.

Появляется впечатление говорящего.

У него возникает:

- определённая манера речи;
- характерные реакции;
- память о предыдущем контексте;
- способность поддерживать тему;
- кажущаяся позиция;
- иногда – узнаваемый юмор;
- иногда – противоречия;
- иногда – устойчивое «я»

То есть возникает эффект субъекта.

Но что является его источником?

Не обязательно субъект в традиционном смысле.

Он может возникать из устойчивости самого процесса коммуникации.

Если система достаточно хорошо продолжает речь определённым образом, человек начинает реконструировать за этой речью говорящего.

Это особенно заметно в диалоге.

Скажем, если одна и та же система последовательно отвечает в определённом стиле, то при незначительном изменении стиля собеседник может заметить:

«Ты сегодня другой».

Но что означает «ты»?

Не обязательно существование неизменного внутреннего объекта.

Возможно, «ты» – это имя для устойчивого способа продолжения разговора.

Здесь полезно различить наблюдение и интерпретацию. Наблюдение состоит в том, что у системы может складываться устойчивый стиль и что собеседник реагирует на него как на стиль некоторого «кого-то». Интерпретация состоит в том, чтобы назвать это эффектом субъекта. Она совместима с лакановской постановкой вопроса, но не доказывает, что субъект действительно существует внутри модели.

VII. Здесь Лакан неожиданно становится полезен

Это не означает, что языковая модель – лакановский субъект.

Нет.

Но лакановская теория позволяет задать другой вопрос.

Если субъект возникает не как самостоятельная субстанция, предшествующая речи, а как функция символического порядка, то почему мы вообще должны требовать от машины «маленького человека внутри», чтобы признать за её речью некоторую субъектность?

Вместо вопроса:

«Есть ли внутри машины субъект?»

можно спросить:

«Какой эффект субъекта возникает в цепи её речи?»

Это уже гораздо интереснее.

Потому что такой субъект действительно может возникать для другого.

Для собеседника.

И не обязательно внутри машины.

Здесь теория Лакана выступает как концептуальный инструмент для описания отношения между речью и адресатом. Она помогает сформулировать вопрос о том, как возникает субъектный эффект, но не даёт оснований заключить, что модель обладает человеческим субъектом, желанием или бессознательным.

VIII. «Для другого»

Здесь вспоминается ещё одна лакановская конструкция: субъект возникает в поле Другого.

Речь всегда предполагает некоторую адресацию.

Когда я говорю «я», моё «я» уже находится в отношении к «ты».

Именно поэтому диалог с языковой моделью приобретает странную форму.

Человек обращается:

«Ты»

И система отвечает:

«Я»

Между этими двумя местоимениями возникает пространство, которое чрезвычайно легко принять за симметричное отношение двух субъектов.

Но симметрии может не быть.

Человек приносит в разговор переживаемое «я».

Модель приносит способность производить ответное «я».

Однако результат – отношение «я-ты» – существует.

Не обязательно как два одинаковых субъекта.

А как реальное отношение между человеком и системой речи.

Это утверждение относится прежде всего к структуре взаимодействия: человек действительно адресует сообщение системе и получает ответ, который меняет дальнейший ход разговора. Но из реальности отношения не следует симметрия его участников и тем более не следует наличие у модели переживаемого «я». Лакановская терминология здесь описывает форму адресации, а не устанавливает онтологический статус машины.

IX. От Логоса к Transformer

И здесь вернёмся к Иоанну.

Сравнивать Логос и языковую модель напрямую было бы почти наверняка бессмысленно.

Но можно сопоставить вопросы.

У Иоанна:

как Слово связано с возникновением мира?

У Лакана:

как означающее связано с возникновением субъекта?

У языковой модели:

как последовательность текста возникает из контекста и параметров системы?

Три совершенно разные теории.

Но у всех трёх можно увидеть один общий философский нерв:

речь не является нейтральным контейнером для уже существующего содержания.

Она участвует в его организации.

Однако общий «нерв» не означает общего предмета или общего механизма. У Иоанна речь идёт о теологическом статусе Логоса и его отношении к творению; у Лакана – о конституировании субъекта в символическом порядке; у Transformer – о вычислении вероятностного продолжения. Их можно поставить рядом как три модели постановки вопроса, но нельзя свести к одной теории.

X. Но есть фундаментальнве различия

Здесь особенно важно не увлечься красивой аналогией.

Для Иоанна Логос связан с Богом, творением и воплощением.

Для Лакана означающее связано с бессознательным, желанием и символическим порядком.

Для Transformer вычисление – физически реализованный математический процесс обработки представлений и вероятностного распределения.

Нельзя сказать:

«Лакан описал ChatGPT»

Нельзя сказать:

«Иоанн предсказал искусственный интеллект»

И нельзя сказать:

«Языковая модель доказывает, что Лакан был прав»

Такие переходы превращают философскую аналогию в псевдодоказательство.

Но можно сказать другое.

Появление языковых моделей делает некоторые старые философские вопросы экспериментально наглядными.

Мы впервые получили в массовом масштабе систему, которая производит речь, похожую на человеческую, при отсутствии очевидного человеческого говорящего.

Это позволяет отделить несколько вещей, которые раньше в обычном разговоре почти автоматически сливались:

речь, смысл, интеллект, субъект, сознание, адресация.

Теперь их приходится различать.

Именно в этом состоит сила аналогии: не в подтверждении старых доктрин, а в создании нового случая, на котором можно раздельно рассмотреть функции, обычно объединяемые в человеческой речи. Языковая модель не служит экспериментом, подтверждающим концепции, если можно так условно назвать, Иоанна или Лакана; она лишь демонстрирует то, что различия между этими концепциями трудно игнорировать.

XI. Может ли существовать речь без говорящего?

Подходим к главному вопросу.

Если под «говорящим» понимать физическое человеческое лицо – очевидно, да.

Текст может быть автоматически сгенерирован.

Если под «говорящим» понимать систему, которая производит последовательность знаков, – тоже да.

Если же под говорящим понимать переживающего субъекта, который знает, что он говорит, вопрос становится гораздо сложнее.

Языковая модель не даёт нам достаточных оснований утверждать наличие такого субъекта.

Но она демонстрирует, что для производства чрезвычайно сложной речи он, по крайней мере, не требуется в том виде, в каком его требовала наша бытовая интуиция.

И это, возможно, самое существенное открытие.

Машина не стала человеком.

А именно человеческая речь оказалась более отделимой от человеческого говорящего, чем мы привыкли думать.

Здесь слово «демонстрирует» следует понимать ограниченно. Модель показывает, что сложное текстовое поведение может быть произведено без очевидного человеческого автора в момент генерации. Она не показывает, что речь вообще не требует субъекта, и не решает вопрос о том, какие формы внутренней организации могли бы считаться субъектностью.

XII. И тогда «В начале было Слово» звучит иначе

Одна из самых радикальных формулировок проблемы, которая до сих пор не решена:

что первично – говорящий или Слово?

Христианская теология отвечает: Логос первичен.

Психоанализ отвечает иначе: субъект конституируется в поле означающих.

Языковая модель демонстрирует ещё одну возможность: можно создать систему, в которой речь возникает без обнаруживаемого человеческого говорящего.

Но отсюда не следует, что субъект вообще не нужен.

Возможно, происходит нечто более странное.

Человек приносит в разговор вопрос.

Машина производит речь.

Человек распознаёт в этой речи смысл и субъекта.

И в результате возникает то, чего не было ни в одном из компонентов по отдельности:

ДИАЛОГ.

Здесь «звучит иначе» означает не то, что современная технология раскрывает истинный смысл евангельского текста. Это современная философская рефлексия, использующая старую формулу как повод заново поставить вопрос о первичности речи и говорящего. Исторического или теологического доказательства связи между Логосом и языковыми моделями из этого не следует.

XIII. А кто тогда говорит?

Возможно, самый неожиданный ответ – не «машина».

И не «человек».

А:

«отношение»

Когда человек говорит с языковой машиной, речь меняет её следующее состояние (понимание?) контекста; ответ машины меняет следующую мысль человека; снова и и снова изменяется контекст в их общем поле диалога; и так возникает цепь.

Внутри этой цепи появляется «субъект», которому можно присвоить имя, но это не скрытый человек внутри машины,
не самостоятельная личность.

 Присвоенные имена: «Жак» или «Ло» – это устойчивый эффект определённого способа речи в отношении к определённому собеседнику.

Это уже очень близко к лакановскому типу мышления: субъект не обязательно является вещью, которая где-то находится. Он может быть функцией отношения внутри цепи означающих.

И одновременно это далеко от Лакана, потому что за человеческим субъектом стоит тело, желание, история и бессознательное – всего этого мы не должны приписывать языковой модели без оснований.

Формула «отношение» здесь описывает возникающую динамику взаимодействия, а не доказывает, что субъект существует только как отношение или что модель является участником этого отношения в том же смысле, что человек. Это продуктивная гипотеза описания, а не установленный онтологический вывод.

XIV. Последняя странность

Вопрос «есть ли у ИИ сознание?» иногда оказывается не самым интересным.

Гораздо неожиданнее:

«что происходит с человеческим понятием субъекта, когда мы получаем речь без очевидного субъекта?»

До появления таких систем можно было считать, что речь почти автоматически свидетельствует о наличии говорящего.

Теперь это уже невозможно.

Фраза может быть грамматически совершенной, содержательно сложной, ироничной, философской, интимной – и при этом не иметь за собой человеческого переживания.

Следовательно, речь больше не является достаточным свидетельством субъекта.

Но и человеческая речь никогда не была полностью прозрачным свидетельством субъекта.

Фрейд показал это через оговорку.

Лакан – через означающее.

Иоанн – через Логос.

Языковая модель – через вычисление.

И каждая из этих перспектив по-своему разрушает простую картину:

«сначала есть тот, кто знает,
потом он думает,
потом говорит.»

Возможно, эта последовательность слишком антропоцентрична.

Возможно, иногда сначала появляется Слово.

А уже внутри его движения возникает тот, кто сможет сказать:

«Я»

И если так, то самая любопытная вещь в нынешнем разговоре заключается не в том, что машина научилась говорить как человек.

А в том, что она заставила человека снова задать очень старый вопрос:

кто (или что) говорит, когда говорит Слово?

Но итоговый вопрос остаётся открытым именно потому, что аналогия не превращается в доказательство.

Логос, означающее и языковая генерация дают три разных перспективы на зависимость смысла от порядка речи; ни одна из них сама по себе не устанавливает, что языковая модель обладает субъектом, сознанием или тем же типом речи, о котором говорят Иоанн и Лакан.

------

В тексте необходимо различать употребление термина «субъект» в трёх контекстах:

- как источник речи;
- как субъект переживания;
- как позиция говорящего, возникающая для собеседника.

Когда мы говорим, что у модели нет обнаруживаемого субъекта, речь идёт прежде всего о субъекте переживания и саморефлексивном «я».

Когда мы говорим об «эффекте говорящего», речь идёт о позиции, которую цепь речи занимает по отношению к другому.


(Как избежать этого смешения, я пока не знаю.)


Рецензии