Светлое

Светлое

Я умер в пятницу.

Потолок надо мной был незнакомый. И — главное — без трещин. Это меня сразу насторожило. Ибо у нормального человека, у человека с биографией, потолок полагается с трещиной. У меня в Таллине трещина была — вылитая карта Балтийского моря. Я, бывало, лежу и по ней определяю настроение. Теперь определять было нечем.

Рядом сидел мужик. В мятом плаще. Лицо — как у таксиста, который всю ночь возил пьяных, а теперь ненавидит всех: и их, и себя, и эту ночь, и весь этот мир, который никак не кончится.

— Ты кто?

— Ангел.

— У ангелов, по-моему, должны быть крылья.

— Это стереотип, — обиделся он. — Вот ты писатель, а где борода?

Тут он попал в самую точку. Бороды не было. Была небритость и похмелье. Причём  вполне литературное — с оттенком вечности и запахом вчерашней безысходности.

Это я сейчас приврал. Похмелье было самым обычным. Голова ломила, во рту — помойка.

— Выпить есть?

— Нет.

— Тогда я не готов.

— Все не готовы. Но очередь не резиновая. Так что не затягивай.

— А то что? Памятник не поставят?

— Может, и поставят. Но вдруг скульптор перепутает голову. Приделает бездарную, лысую, с беззубой челюстью.

Я возмутился:

— Это несправедливо, я регулярно ходил к дантисту, то есть к стоматологу.

Вот и сегодня запись была.
Я, естественно, не пошёл. Впервые за много лет я кому-то не позвонил и не извинился. Хотя вру. Женщинам я задолжал столько извинений, что хватило бы на отдельную книгу. Страниц на сто двадцать. С предисловием. И послесловием, которое теперь напишет кто-то вместо меня.

Вот и перед ассистенткой стоматолога уже не извинюсь. Я же больше из-за неё свои зубы туда приносил. Но про эти подробности я не стал рассказывать. Только добавил:

Коронок жаль. Золотые.

— Ты что, цыган, что ли? — прервал меня он. — А золото у нас в учёте. Я потом проверю. В общем, не валяй дурака. По инструкции надо вспомнить что-нибудь светлое. Хотя бы одно.

— Светлого было только нефильтрованное. По утрам.

— Не пойдёт. Ты же не «Жигулёвское» тут рекламируешь.

Светлое было. В Ленинграде — белые ночи и Ленкины губы. Только вот какой из них? В Таллине — черепица и шпили. В Нью-Йорке всё было яркое, но не светлое. Как реклама.

— Вспомнил, — наконец решился я. — Один сон. В нём пахло сиренью и чужим счастьем.

— Давай лучше про своё.

— Ладно. Мне двадцать. Или двадцать один. Армия. Коми. Знаешь, где это?

— Знаю.

— Сидел, что ли?

— Не важно. Ты давай не отвлекайся.

— Зима. Минус сорок. Я на вышке.  Снег под прожектором стоит стеной. Внизу зэки в карты играют в бараке. Кажется, в буру. Или в очко. Им тепло. Я мёрзну. Стою. Сидеть нельзя. И кто из нас сидит?

Он записал и уточнил:

— Хорошо. Вернее, не очень — непонятно, что же в твоём рассказе светлого?

— Никого не убили. В тот день.

— Железная логика, — согласился он.

А я попытался снова надавить:

— Слушай. Выпить всё-таки есть?

— Завязал я. С вами, покойниками, спиться можно. Пошли к шефу.

Коридор как в вытрезвителе. Двери, двери. За одной плачут. За другой смеются. За третьей ругаются по-русски. Родина не отпускала.

Потом мы вошли в комнату. Там был старик в тапочках, в жилете. Похожий на Мойшу из лавки на Брайтон-Бич.

Старик поднял глаза.

— А. Это ты.

— Я?

— Ну не я же.

Он полистал блокнот.

— Неплохо пишешь. Только порой чувствуется винный душок.

— Мне уже говорили.

— Кто?

— Да почти все.

Он кивнул.

— Значит, стоял. На вышке. Минус сорок.

— Стоял.

— А сидеть нельзя.

— Нельзя.

И я подумал: а ведь и он стоит на такой же вышке. Стоит и смотрит. Присесть не может. Я-то тогда не мог расслабиться из-за сержанта — он бы мне устроил весёлую жизнь.

А его кто взгреет?

Никто. А вдруг и над ним кто-то есть? Со своим блокнотом, со своей инструкцией, со своим ангелом или бесом?

Хотя мне-то какая разница. Выпить всё равно не дают.

А «Мойша», кстати, выпивает?

Я представил, как он наливает себе рюмочку, и засмеялся.

Он всё прочитал в моих глазах — или просто умел залезть в голову — и тоже хмыкнул. Достал из серванта графин с коньячком — наверное, водка ему не по статусу, — плеснул сначала мне, затем себе, и, вспомнив про своего сотрудника, налил тому тоже. Тот махнул рукой — мол, чёрт с вами.

А дед грустно напомнил:

— Не чокаясь.

Ну что ж, правильно. Как положено. И приятно, что грустят. Если из-за меня.

И тут я умер окончательно.

Смешно, ей-богу. Жалко только, к стоматологу не попал. То есть к его ассистентке.