Ведь и тебя могли бы ждать по сотне лет

Опять в экран стеклянный смотришь хмуро,
Ведя в уме бездарный аудит.
«Меня нельзя любить, я же придурок», —
Твой внутренний тиран тебе твердит.

Ты упакован в робость и в заплатки.
Ты набираешь буквы, пьёшь чернила,
И всё считаешь себя слишком жалким,
Твоя самооценка всё сгубила.
Ты гнёшь свой стан, отводишь молча взор,
Твоя душа — подбитая синица,
Ведущая с собою лютый спор,
Который ни во что не превратится.

Послушай, милый. Ты смешной плебей.
Ты — гений упускать своих людей.

Ты в черепе воздвиг такую крепость,
Измазал стены сажей и золой.
Но ты не видишь главную потребность
В её глазах, подёрнутых смолой.
И у нее в груди гудит набат,
Она весь день ведёт свои стремленья
Туда, где твой случайный, неуклюжий взгляд
Рождает в ней сплошное помутненье.

Она давно прочла твои штрихи,
Где ты себя кромсаешь беспощадно.
Она всё видит сквозь твои грехи,
И это ей до одури отрадно.
Она всё знает. Знает твой изъян,
Что в этом теле, сгорбленном от груза,
Живет не тень, не пьяный, не смутьян,
А тот, кто стоит лучшего союза.

Она балдеет от твоей неловкости,
Когда ты льёшь на скатерть кипяток.
Она скучает в этой ложной лёгкости
Других страстей. А ты, её росток,
Считаешь, что ты — сорная примета.
Она торчит от твоего тепла,
От неумелого, простого света,
Который ты не излучал со зла.

Ты вбил себе, что ты — отброс, досада,
Что ты — лишь клякса, порванный чертёж.
Но для нее ты — горькая услада,
Которую так просто не пропьёшь.
И влюблена она в нелепый трепет,
В привычку заикаясь, но дерзить.
Надеюсь, голос твой уже окрепнет.
Не надоело эту воду лить?

Ты идиот, раз веришь в этот бред,
Поставил себя, будто неустойку.
Ведь и тебя могли бы ждать по сотне лет.
Скажи, тебе не душно в этой стойке?