Карлик Нос Эхо проклятия

На рыночной площади, средь криков и пыли,
Мальчишка Якоб вместе с матерью жили.
Он был остёр на язык, дерзок и смел,
Пока на пути своём ведьму не узрел.

Старуха с корзиной, вся в сером тряпье,
Сказала: «Товар твой — гнильё на земле».
А Якоб смеялся: «Да что ты несёшь?
Сама-то на овощ ходячий похож!»

Она не кричала, лишь тихо, как яд,
Сказала: «Запомню твой дерзкий я взгляд.
Донеси хоть до дома, и я заплачу».
И он, не подумав, понёс саранчу
Её проклятущих, отравленных трав,
Не зная, что сам для себя стал неправ.

В её доме разум теряет черты,
Там слуги-животные — жертвы тщеты.
Она накормила его колдовством,
И он провалился в кошмарный садом.

Он был белкой, белкой! Он чистил котлы,
Он видел изнанку всей мерзостной мглы.
Когда он очнулся, он думал — минута,
Но тело сковала чужая валюта:
Горб, длинные пальцы и нос до колен,
Он сам для себя превратился во тлен.

Семь лет — это сон, где ты раб и ты зверь,
Где в старое тело захлопнута дверь.
Ты варишь отвары для тёмных господ,
А время гниёт, как просроченный плод.
Колдовская кухня — твой личный предел,
Где монстром становится тот, кто был смел.

Он бросился к матери, крикнул: «Я здесь!»
Отец взял дубину, вся вымелась спесь.
«Урод, убирайся!», «Не знаем тебя!»
И мир отвернулся, глумливо скорбя.

Он стал поваром, гением вкуса и блюд,
Но в каждом лице видел тот же приют
Отвращения, страха. Он ищет цветок,
Чтоб сбросить уродства порочный виток.

Но что, если трав не найти никогда?
Что, если вот это и есть навсегда?
Нашёл ту траву, он вернул себе вид,
Но в зеркале старый кошмар не забыт.

Он видит свой нос, даже если тот прям,
Он слышит тот смех по ночным всем часам.
Проклятье ушло, но оставило след,
Который не смыть и за тысячу лет.
Он лучший кулинар, но в душе — пустота,
Ведь монстр, однажды родившись, живёт до конца...