Сергей Поганкин. 14 глава. Аз, Буки, Веди

    Отец Сергея—Иван Поганкин выучился грамоте поздно. Уже будучи взрослым. Уже имея жену, детей, дело. Уже торгуя с Новгородом, Нарвой, Ригой. Уже считая деньги, ведуя книги — но чужими руками. Чужими глазами. Чужим умом.  Это жгло его. Тихо. Глубоко. Постоянно.   Он видел, как немцы в Нарве пишут друг другу письма. Как шведы в Риге ведут книги. Как московские дьяки читают грамоты с листа, не запинаясь. А он — слушал. Кивал. Молчал. И понимал: без грамоты — ты не купец. Ты — лавочник. Торгаш. Мужик с мошной, но без будущего.
     Он решил: выучусь. Сам. Поздно — но выучусь. И сыновей выучу. Всех. До единого. Что бы это ни стоило.

    Учителя нашли в Завеличье. Дьячка из церкви Жен Мироносиц. Звали его отец Спиридон. Человек сухой, жёлтый, с длинными пальцами и тихим голосом. Говорили о нём разное. Что знает всё. Что учит строго. Что дерёт за уши до крови. Что берёт дорого — по полтине с ученика в месяц. Иван не торговался. Заплатил. Вперёд. За год.

    Отец Спиридон приходил три раза в неделю. Утром. Рано. Пока дети не разбежались. Садился на лавку. Раскладывал на столе своё богатство: азбуку, Часослов, Псалтырь. И — указку. Длинную, тонкую, из ореха. Гладкую. Тяжёлую.

Азбука

Начиналось с азбуки. Не с букв — с букв и названий. «Аз». «Буки». «Веди». «Глаголь». «Добро». Каждая буква — слово. Каждое слово — смысл. Не просто звук — имя. «Аз» — я. «Буки» — буквы. «Веди» — знаю. «Глаголь» — говорю. «Добро» — хорошо. Вместе — «Аз буки веди глаголь добро» — «Я буквы знаю, говорю хорошо».

Дети повторяли хором. Сергей — старший. За ним — Григорий. За ним — Фёдор. Младший путался. Плакал. Сергей — подсказывал. Шёпотом. Отец Спиридон слышал. Не ругал. Кивал:

— Помогай. Брат брату — опора. Вместе — сила.

    Сергей запоминал. Быстро. Жадно. Как всё запоминал — намертво. «Аз». «Буки». «Веди». К вечеру — знал всю азбуку. От «аз» до «ижицы». Тридцать три буквы. Тридцать три слова. Тридцать три ключа к миру, который открывался.

Часослов

После азбуки — Часослов. Книга тонкая, в кожаном переплёте, с застёжкой. Молитвы утренние, вечерние, полунощные. Псалмы короткие. Слова знакомые — слышал в церкви. Но теперь — сам читал. Сам произносил. Сам понимал.

Читали вслух. Все вместе. Отец Спиридон вёл указкой. Дети повторяли. Медленно. По слогам. Сначала — за учителем. Потом — сами. Сергей читал быстро. Григорий — медленнее. Фёдор — ещё медленнее. Путался. Краснел. Злился.

Отец Спиридон говорил:

— Не злись. Тише едешь — дальше будешь. Поспешишь — людей насмешишь. Читай ровно. Дыши. Слушай слово. Слово — живое.

Псалтырь

А потом — Псалтырь.

Большая. Толстая. В досках, обтянутых кожей. С медными застёжками. Тяжёлая — двумя руками держать. Сергей помнил её запах. Воск. Пыль. Кожа. Что-то ещё — сладкое, терпкое, церковное.

Отец Спиридон открывал её торжественно. Как сундук с сокровищами. Как ворота в новую страну.

— Псалтырь — книга книг, — говорил он. — Царь Давид писал. Сам Бог вдохновлял. Кто Псалтырь знает — тот всё знает. Кто её читает — тот с Богом говорит.

Читали по очереди. Сергей — первый. Псалом первый. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…» Слова были трудные. Древние. Церковные. Не как на торгу. Не как дома. Другие. Высокие. Страшные. Прекрасные.

Сергей читал. Медленно. Вслух. Чувствуя, как слова ложатся на язык. Как звучат. Как значат. Он не всё понимал. Но чувствовал: тут — что-то важное. Что-то больше его. Больше торга. Больше денег. Больше всего.

Отец Спиридон слушал. Закрыв глаза. Кивал. Потом открывал. Смотрел на Сергея. Долго. Внимательно.

— Хорошо, — говорил он. — Ты слышишь слово. Это — дар. Не все слышат. Береги.

Наказание

Но не всё шло гладко.

Дети уставали. Скучали. Хотели бегать. Хотели на улицу. К мальчишкам. К мячу. К бабкам. А тут — сиди. Читай. Повторяй. Снова читай.

Григорий роптал:

— Не хочу. Скучно.

Отец Спиридон не ругал. Не кричал. Просто смотрел. Долго. Молча. Потом говорил:

— Скучно? А на торгу не скучно? Когда тебя немец обсчитывает — ты считаешь? Нет. Ты молчишь. Потому что не умеешь. Потому что скучно было учиться. Теперь — платишь. Слезами. Деньгами. Стыдом.

Григорий опускал голову. Краснел. Молчал. Садился. Читал.

А если совсем не хотел — отец Спиридон брал указку. Не для чтения. Для другого. Бил по пальцам. Не сильно. Но чувствительно. Чтобы запомнил. Чтобы понял: учёба — не игра. Учёба — труд. Тяжёлый. Обязательный. Как пахота. Как жатва. Как всё, что делает человека человеком.

Отец

А иногда — приходил отец.

Иван Поганкин входил в горницу. Медленно. Тяжело. Садился в углу. На лавку. Молчал. Смотрел.

Смотрел, как Сергей читает. Как Григорий повторяет. Как Фёдор путается. Как отец Спиридон ведёт указкой. Как слова ложатся на бумагу. Как буквы складываются в смысл. В знание. В будущее. И это было — счастье.

Он вставал. Подходил к Сергею. Клал руку на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Свою.

— Хорошо читаешь, — говорил он. — Молодец.

И уходил.

Плоды

Сергей выучился. Быстро. Жадно. Намертво. Через год — читал Псалтырь свободно. Через два — писал. Писал грамоты. Писал письма. Писал счёты. Писал всё, что надо было писать купцу.

Он не стал дьяком. Не стал монахом. Не стал книжником. Он стал купцом. Грамотным купцом. Умным купцом. Купцом, который мог прочитать договор. Проверить счёт. Написать письмо в Нарву. В Ригу. В Москву. Сам. Без дьяка. Без подьячего. Без обмана.

Отец гордился. Молча. Как всегда. Но Сергей видел. Знал. Чувствовал.


Историческая справка: В XVII веке обучение грамоте в купеческих семьях начиналось с азбуки, затем Часослов, затем Псалтырь. Учителями были дьячки и священники. Псалтырь считалась главной учебной книгой — «книгой книг». Обучение было строгим, часто с телесными наказаниями. Грамотность давала купцу огромное преимущество: он мог сам вести учёт, проверять договоры, писать письма. Иван Поганкин, поначалу тоже был неграмотен, но сделал всё, чтобы его сыновья — Сергей, Григорий и Фёдор — получили образование. Сергей Поганкин впоследствии сам вёл «Книгу Поганкина» — сборник документов, что говорит о его высокой грамотности.