Красота, которой больно

Она была как спелая вишня на губах у ночи — тёмная, сладкая, почти запретная, и оттого особенно опасная.

Её хотелось не столько коснуться, сколько разгадать — что, разумеется, было одной из тех ошибок, которые человек совершает с особым удовольствием, заранее зная, чем они закончатся. Она дразнила одним присутствием, и воображение, это жалкое животное, срывалось с цепи, бежало впереди тела, впереди разума, впереди всякого здравого смысла.

В ней жила странная нежность, похожая на угрозу.

И красота — такая безобразно прекрасная, что от неё хотелось отвернуться, но взгляд возвращался сам, как возвращаются к старой ране, если она вдруг начинает болеть особенно красиво.

Она оставляла после себя вкус искушения — не на губах даже, глубже, там, где желание уже перестаёт быть желанием и становится зависимостью. Сладкой. Тёмной. Почти религиозной.

Я понимал: некоторые женщины не приходят в твою жизнь.

Они входят в неё, как ночь входит в заброшенный собор — медленно, бесшумно, заполняя собой каждый угол, каждую трещину, каждую молитву, которую ты когда-то произносил, надеясь остаться прежним.

Но прежним после неё уже нельзя было быть.

Плоть требовала её.

Дух — спасения.

А между ними, в этой прекрасной, мучительной пустоте, медленно расцветало то, что я сначала принял за любовь.

Это была всего лишь боль.

Но какая же она была красивая.