Минская Яма

Шумит зелёный Минск под синим небом,
Касается рассвет прохладных крыш.
Здесь люди делятся улыбками и хлебом,
В парках уютно и кругом такая тишь…
Цветут сады и лишь смеются громко дети,
И жизнь течет спокойной полосой,
Но помнят улицы и этот свежий ветер
Всё то, что выдал ветеран скупой слезой.

И в центре Минска тишина и ветер веет,
Но вот овраг хранит в себе следы глубоких ран.
Здесь даже время память ту стереть не смеет,
Где стоны душ уходят скорбно сквозь туман.
В сорок втором земля от горя замирала,
Тысячи жизней вмиг шагнули в темноту,
Лишь тени, в бронзе, их, застыв у ритуала,
Наводят на людей извечную тоску.

Яма…, боль Минска, слышен крик застывший,
В граните замер дух, идущий по ступеням вниз
И его страшный взгляд, уже давно остывший…
Деревья шепчут: «Помни! Сам живи, за них молись!»
Судьбу этих людей не должен позабыть никто!
Сто тысяч судеб в гетто… Оглянись прохожий!
Сто тысяч душ загублено врагами лишь за то,
Что цвет волос не тот и говор на арийский не похожий.

Детей и стариков стреляли раньше строго по часам…
А в этот день светило солнце, не было дождя,
Город был в шоке – их, евреев, прямо на глазах,
Кидали в яму, ни живых, ни мёртвых не щадя.
Земля стонала, слышен женский крик и детский плач…
Оптом, пять тысяч душ поднялись прямо к небесам,
А на краю той ямы, с конфетами в руках, стоял палач,
Бросая в яму их, кричал: «Детишки, это на поминки вам!»

Перед тобой фигуры черные спускаются в овраг,
Здесь каждый камень, это их застывший стон.
Они идут с улыбкой, делая последний шаг,
И в тишине набата раздается скорбный звон.
Пять тысяч душ в один проклятый день
Ушли в бессмертие – и взрослые и дети.
Шли, взявшись за руки, их всех накрыла тень…
И вздрогнула земля от боли на рассвете.

Пусть догорит свеча, память не канет в мглу,
Цветы в камнях… Они все там нетронуты лежат.
Мы помним тех, кто навсегда остался в том аду,
И каждую весну над ними журавли кричат.
Пройдут века, но эти души помнят свой иврит,
Повисла тишина над жуткой Минской Ямой.
Те злодеяния народ наш не простит,
Они в сердцах людей навек остались драмой.