***

Если выпарить город из вены, останется гипс и труха.
Сводка с биржи: упали в цене паруса, якоря и надежда.
Это просто зима. Это просто затяжка плохая, соха,
что царапает карту, где стерты давно города побережья.
Я сижу у окна. За стеклом, в геометрии уличных вен,
фонари, как слепцы, нащупывают ледяную дорогу.
Человек — это то, что не требует в жизни грядущей взамен
ничего, кроме стула. И то, если верить больному прологу.

В холодильнике стынет не рыба, но Вечность. Ее чешуя
покрывается инеем, словно метафорой позднего срока.
В этом климате выжить нельзя, если в центре не вы, и не я,
а лишь черная точка, откуда не следует даже намека
на спасенье. Но мы продолжаем. Мы ставим на пламя чаи,
наблюдая, как пар принимает черты то ли птицы, то ль бюста
полководца. Мы в этом пространстве навечно теперь старики,
даже если нам двадцать. Поскольку отсутствие смысла — искусство.

Я любил этот вид. Этот плоский, как блин, этот серый залив,
где вода тяжелее свинца, а гранит — тяжелее, чем слово.
Каждый причал, навсегда корабли на приколе свои позабыв,
превращается в скобку. В конце предложения злого.
Где подлежащее — плесень. А сказуемый — рваный туман.
И над всем этим чайка, как вырванный с мясом листок из блокнота,
издает свою гласную, свой ультразвуковой, пьяный обман,
нарушая собой перспективу, и сводит пространство с ума, и кого-то
там, на дне, заставляет смотреть в эту высь, где кончается свод,
и становится твердью. Но твердь эта — просто скопление перьев.

Время — лучший диктант. Оно учит нас ставить тире, не вперед,
а назад. Оглянувшись, ты видишь: за спинами — лес из деревьев,
что срубили на мебель. На этот вот стол, где лежит бутерброд.
Мышь шевелит усами. Ей, в сущности, некуда деться.
Она тоже — частица. Она — отрицательный в сумме доход
от попытки природы хоть как-то одеться
в человека. Мы — просто одежда. Трико для пустых площадей.
Вышиванка для ветра, который гуляет в костях, как по нотам.
И чем дольше живешь, тем становишься жестче, тем злей и седей,
приобщаясь к забытым, но все же великим морским широтам,
где кончается карта. Где рвется бумага. Где компас поет
вхолостую. И стрелка, сойдя с ума от свободы и соли,
наконец, замирает. И тот, кто на палубе шхуну ведет,
понимает внезапно значение собственной роли:
быть лишь точкой. Пылинкой. Следом от грифеля. Краем луча.

Я гашу сигарету о блюдце. Я прожил здесь лет сорок с лишним.
Или сорок минут. В этом доме, где капает в раковину, звуча,
как метроном, тишина. И становится слышно,
как на улице кто-то скребет лед лопатой. Как воет в трубе
эта самая полночь. И если ты спросишь меня без обмана,
что я делал на этой чужой и промерзшей во льду земле,
я отвечу: я ждал. Я латал пустоту океана.
Я учил наизусть этот берег, и профиль его, и излом.
Чтобы после, в нигде, где не действуют наши с тобою законы,
показать этот снимок. И сесть в подступающий к горлу фантом
теплой тени. И выбросить за борт балласт. И считать только волны.
И смотреть, как в окне, где кончается свет, начинается свет,
бесконечный и плоский, как эта страница. И нет ему края.
Кроме, разве что, спички, которой в наличии более нет.
Кроме, разве что, взгляда, который я сам от себя закрываю.