Стоя на карнизе

Мне кажется, я медленно схожу
С резьбы, с катушек, с плоскости земной.
Я по карнизу памяти брожу
Над самой безымянной глубиной.
И в голове, где раньше жил рассвет,
Из мыслей — лишь беда, тяжелый ком.
Для нас с бедой здесь исключений нет,
Мы с ней давно и накрепко живем.

Здесь стены в мелкой сетке, как сачок,
Что выловил из вечности меня.
Здесь надзиратель — тихий старичок,
А ключ в кармане у седого дня.
Здесь время — не песок и не вода,
А вязкий клей, в котором вязнет крик.
Сюда приходят раз и навсегда,
Чтоб свой невыносимый знать язык.

Но погляди: кто истинно безумен?
Тот, кто в палате мерит семь шагов,
Чей разум, как подбитый в бурю бумер,
Увяз в трясине собственных долгов?
Иль те, за гранью, в мире пиджаков,
Кто строит храмы из чужого праха,
Кто ради блеска призрачных оков
Несет в себе безумие без страха?

Здесь, в белой тишине, сорвав все маски,
Я вижу суть. Психушка — не острог.
Она — лишь место для предельно вязкой,
Последней из невыбранных дорог.
Здесь край провала пахнет хлороформом.
Здесь мысль о бездне лечат в шесть утра.
Здесь каждый голым, беззащитным, нормным
Стоит перед зерцалом из ребра.

Сходить с ума — великий труд и метод
Понять, где пролегает окоем.
Мы все больны. Спроси хоть у Деметры,
Зачем мы дышим, любим и живем.
И этот кафель, и окно с решеткой —
Лишь честный взгляд на то, что скрыто там,
Где каждый человек под мертвой пломбой
Несет свой личный, персональный срам.

Я не сошел. Я просто встал на месте,
Где кончился изогнутый карниз.
Беда в моей бедовой голове — с тем
Лишь, чтобы я не падал носом вниз.
Пусть за дверьми считают нас больными,
Поверившими в собственный обман.
Мы здесь впервые стали не чужими
Себе самим, смотря в пустой экран.