Свой в рясе Из нашего двора

(Куплет 1)
Мы с ним в Червлённой в детстве дрались за сады,
Он знает, где у каждого под рёбрами следы.
Знает, как мой батька пил горилку в Рождество,
И почему седая мать не помнит ничего.

Не приехал в эшелоне — он из нашего двора,
Его ряса пахнет дымом нашего костра.
Не святой с немой иконы, писанный в тиши —
Он — плоть от плоти выжженной души.

(Припев)
Тут нет дистанции. Тут только кровь и степь.
Он может «Отче наш» прочесть, а может песню спеть.
Если выбьют урядника и ляжет в грязь приказ,
Он встанет в стремена, прищурив левый глаз.
Не потому, что сан велит, а потому, что — наш.
И сотня встанет за спиной, входя на абордаж.
Он — наш. И это крепче, чем любой устав.
Он — войсковой. Он — терец. Он имеет право.

(Куплет 2)
В окопе вшей мы давим вместе, делим хлеб и соль,
Он не читает нам мораль, что кто-то слаб душой.
Просто сплюнет: «Держим фланг. Не время помирать».
И мы молчим. Нам больше нечего друг другу дать.
Знает цену вдовьих слёз не из святых книг —
Сам точил на холоде для шашки темляк встык.
Знает, как свистит «Максим» и как редеет ряд,
Он сам — Георгиевский крест, не снявший свой наряд.

(Припев)
Тут нет дистанции. Тут только кровь и степь.
Он может «Отче наш» прочесть, а может песню спеть.
Если выбьют урядника и ляжет в грязь приказ,
Он встанет в стремена, прищурив левый глаз.
Не потому, что сан велит, а потому, что — наш.
И сотня встанет за спиной, входя на абордаж.
Он — наш. И это крепче, чем любой устав.
Он — войсковой. Он — терец. Он имеет право.

(Бридж)
Обычный батюшка — он лекарь для души,
А наш — он лекарь для станичной всей глуши.
Где атаман — там и закон. Но если пал казак,
Священник примет есаульский стяг
В корявые руки. Просто потому,
Что больше некому. Вот так.

(Аутро)
Свой в рясе. Из нашего двора.
Наш.