Кама. Ленинград. Часть вторая...

Часть вторая. ЛЕНИНГРАД

Осень 1951 — весна 1952 года

---

Пролог. Дорога

Поезд шёл вторые сутки, и Кама давно перестала считать станции. Она лежала на полу в тамбуре, подложив под голову собственные руки, и смотрела в щель между досками на проплывающее небо. Небо было серым, как и всё вокруг, как и её жизнь.

Она не знала, куда едет. Она просто ехала. Куда-нибудь. Туда, где нет прошлого. Туда, где нет крыш, по которым приходится лазать. Туда, где нет милиции. Туда, где нет памяти, которая преследует её повсюду.

Она думала о Пломбире — о его глазах, о его руках, о его свистке. Он дал ей свисток на вокзале. Деревянный, кривой, самодельный. «Ты свистни, если что. Я приду». Она взяла, не сказала спасибо, просто взяла и уехала. Она не знала, увидит ли его когда-нибудь. Она не знала, вернётся ли. Она не знала ничего.

Она думала о Мире — о девочке, которая стоит на перроне и машет рукой. О девочке, которая кричит: «Ты вернёшься?» Кама не ответила, не могла. Поезд ушёл, а Мира осталась. В детдоме, с куклой, которую назвала её именем. Кама не знала, что с ней будет. Она не знала, заберёт ли её кто-нибудь. Она не знала ничего.

Она думала о Юрке — о человеке, который хотел спасти сестру и потерял всё. Он сидел в тюрьме и не знал, что Мира осталась одна. Он не знал, что Кама уехала. Он не знал ничего.

Она думала о Белке — о девочке, которая осталась с бабушкой, которая врала дяде, которая предавала банду и ненавидела себя. Кама не знала, что с ней стало. Но чувствовала: Белка не сдалась. Белка борется. Белка живёт.

Она думала о ЕвСеде — о человеке, который вёл дело её матери, который подписал приговор, который убил её и который отпустил Каму. Не арестовал, не сдал, отпустил. Почему? Кама не знала. Но помнила его глаза — усталые, виноватые, пустые.

Она достала пуговицу — треснувшую, две половинки — и сжала её в кулаке. Крепко. Потом разжала. Посмотрела на орла, на блеск металла. И подумала: это всё, что у меня есть. Пуговица, фотография, свисток. И я. Больше ничего. И я еду. Куда-нибудь. Куда глаза глядят. Куда поезд идёт. Куда угодно. Лишь бы не туда, где всё это было. Лишь бы не туда, где всё это помнят. Лишь бы не туда, где всё это болит.

Поезд шёл на восток. Солнце поднималось над горизонтом. Новый день, новая жизнь. Но старая память, старые раны, старые имена шли за ней по пятам. Она несла их с собой. В кармане, вместе с пуговицей, вместе с фотографией, вместе с свистком.

Она закрыла глаза и заснула. И ей приснилась Мира. Девочка стояла на перроне, махала рукой и кричала: «Ты вернёшься?» Кама хотела ответить, но не могла — горло сжало. Поезд ушёл, а Мира осталась. Одна. С куклой, с надеждой, с верой.

Кама проснулась. Перрон был пуст. Только рельсы, только дождь, только ветер. Она вздохнула, встала и пошла вперёд. Туда, куда шёл поезд. Туда, где был какой-то город. Туда, где, может быть, была новая жизнь. Но старая жизнь шла за ней. Как тень, как память, как река.

---

Глава 1. Пересадка

Поезд остановился на маленькой глухой станции с одним фонарём. Кама вышла, чтобы размять ноги и найти кипяток. Когда вернулась, поезд уже ушёл. Она стояла на пустом перроне одна — ветер трепал её волосы, дождь моросил холодный и осенний, и Кама пошла вдоль путей, не зная куда.

Она нашла другой состав. Пассажирский. С табличкой «Ленинград». Кама замерла. Ленинград. Сестра мамы. Она не знала адреса и не знала, жива ли та. Но это было хоть что-то. Она забралась в тамбур, села на пол, прижалась к стене и поехала. Двое суток. Голодная, холодная, грязная. Но ехала, потому что там, впереди, был Ленинград. Город, где жила сестра её матери. Город, где, может быть, была семья.

Поезд прибыл на Московский вокзал, и Кама вышла и остановилась, потому что город был серым, но не таким, как Москва. Он был другим — холоднее, строже, величественнее. Каменные дома стояли высокие и тёмные, с лепниной на фасадах. Улицы были прямыми и широкими. Нева была серой и тяжёлой, с медленными волнами. Ветер с залива был резким, солёным, пронизывающим до костей.

Кама шла по улицам и смотрела. Люди были усталые и молчаливые. Трамваи — зелёные, с деревянными скамейками — звенели на поворотах. Где-то играла гармонь, где-то плакал ребёнок, где-то кричали чайки. Ленинград был другим, не таким, как Москва. Москва была шумная, толстая, жадная. Ленинград был строгий, гордый, израненный. Но живой. Несмотря ни на что — живой.

Кама шла по набережной, мимо Зимнего дворца, мимо Адмиралтейства, мимо Медного всадника. Ветер с залива бил в лицо. Чайки кричали над водой, кружили, падали вниз и взмывали вверх. Где-то далеко гудел пароход. Где-то звенел трамвай. Где-то смеялись дети. И Кама смотрела на всё это и чувствовала, что город живой, что он дышит, что он помнит, что он ждёт.

Она остановилась на мосту и посмотрела на Неву. Вода была серой, как небо, как её жизнь. Но в этой воде было что-то, что напоминало ей о матери. Может, потому что мать рассказывала о Ленинграде давно, когда Катя была маленькой. Говорила, что Ленинград — это город-герой. Город, который выстоял. Город, который не сдался. Как ты, Катенька. Как ты.

Кама смотрела на воду долго. А потом сказала:

— Я выстою. Я не сдамся.

Она свернула на Петроградскую сторону, где было тише, где были старые дома с арками, с дворами-колодцами, где эхо повторяло шаги. Здесь пахло сыростью, мокрым камнем и старыми тополями. Клёны и липы стояли вдоль улиц, и листья уже пожелтели, лежали на земле мокрые и тёмные.

Кама шла по улице Ленина и считала дома. Один. Три. Пять. Семь. Девять. Одиннадцать. Тринадцать. Пятнадцать. Семнадцать.

Дом семнадцать был старый, пятиэтажный, с серым фасадом и облупившейся штукатуркой. Во дворе играли дети. Они играли в войну и кричали «За Родину! За Сталина!» Один мальчик был ранен — он лежал на земле и стонал. Другой подбежал к нему: «Ты убит, Петька, ты убит». Петька сказал: «Я не хочу быть убитым, я хочу быть живым». Мальчик ответил: «Так не бывает, Петька. На войне все умирают».

Кама смотрела на них и думала, что они ещё не знают, что такое война. Что такое смерть. Что такое потеря.

Она поднялась по лестнице — тёмной, скрипучей, с запахом керосина и жареного лука. На третьем этаже остановилась. Долго стояла перед дверью, не решалась. Потом постучала.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти — усталая, с болью в глазах, которая была глубоко, далеко и навсегда.

Кама сказала, что она Катя, дочь Валентины, её сестры. Женщина замерла. Посмотрела на неё долго. Потом сказала, что Валентина умерла, в лагере, она знает, ей сказали, но что Кама может быть кем угодно, много сейчас ходит, много называют себя родными.

Кама не обиделась. Она понимала. Она сама была такой же — не верила никому. Она достала из кармана фотографию — ту самую, с обломанными уголками, где женщина с усталыми глазами держала на руках ребёнка.

Валерия взяла фотографию. Посмотрела на неё долго. И руки у неё задрожали.

— Это её фотография, — сказала она тихо. — Я сама её делала. В тридцать восьмом. В Молотове. У фотографа на углу.

Она замолчала. Потом перевернула фотографию. На обороте были выцветшие чернила, торопливые буквы, рукой Валентины — «Катеньке. От мамы. 1938». Валерия смотрела на эти буквы долго. Потом посмотрела на Каму. Долго. И в её глазах было что-то — не радость, не облегчение, а страх. Страх поверить. Страх надеяться. Страх потерять снова.

— Ты похожа на неё, — сказала она наконец. — На мать свою. Глаза её. Но я... я не могу. Я боюсь. Я боюсь поверить. Я боюсь, что ты уйдёшь. Или что тебя не было. Или что я схожу с ума.

Кама молчала. Она понимала. Она слишком хорошо понимала.

— Я не уйду, — сказала она. — Мне некуда идти.

Валерия смотрела на неё долго. Потом заплакала — тихо, беззвучно. И только тогда она обняла Каму — крепко, как обнимают того, кого уже не надеялись увидеть.

---

Глава 2. Валерия Ильинична

Валерии Ильиничне Ермоловой было пятьдесят два года. Она была старшей сестрой Валентины — старше на семь лет. Когда началась война, ей было сорок два. Когда Катя родилась — тридцать девять. Она хорошо помнила тот день.

По профессии она была учительницей, преподавала русский язык и литературу. Но после войны, когда не стало мужа и сына, она ушла из школы — не могла смотреть на детей, не могла слышать их смех. Устроилась в библиотеку. Тихую, пыльную, молчаливую. Среди книг было легче. Книги не спрашивали. Книги не жалели. Книги просто были.

Муж Валерии, Пётр Сергеевич, погиб на фронте в 1942 году под Ленинградом. Сын Сергей погиб в 1943-м, в блокаду. Ему было шестнадцать. Он умер от голода, и Валерия держала его за руку до последнего. Потом отпустила.

Она осталась одна. В маленькой квартире на Петроградской стороне. С фотографиями. С памятью. С болью. Она не сломалась, но потухла — как свеча, которая горит, но не светит.

Квартира была маленькая: две комнаты, кухня, коридор. Чисто, но бедно. Старый диван, стол, шкаф, кровать. На стенах — фотографии. Муж в форме. Сын с яблоком в руке. Сестра Валентина — молодая, смеющаяся. На подоконнике — герань, которую Валерия поливала каждый день. На кухне — керосинка, примус, кастрюли. В коридоре — сундук со старыми вещами, которые Валерия не могла выбросить.

Когда Кама вошла, Валерия посмотрела на неё долго. Потом спросила, из Молотова ли она и как добралась. Кама сказала, что из Молотова и что добиралась на поездах, на товарняках, пешком.

Валерия кивнула. Она понимала. Она видела таких в войну и после войны — детей, которые ехали, искали, ждали. Она спросила, голодная ли Кама. Кама сказала, что нет. Но Валерия сказала, что та врёт, встала, пошла на кухню и вернулась с тарелкой супа — пустого, но горячего. Поставила перед Камой. Кама ела медленно, как будто это было сокровище. А Валерия смотрела на неё и плакала — тихо, беззвучно.

Потом они сидели на кухне долго и молчали. А потом Кама рассказала всё. Про мать. Про Москву. Про лагерь. Про смерть. Про Юрку. Про банду. Про Пломбира. Про Миру. Про Белку. Про ЕвСеда. Валерия слушала молча. Не перебивала.

Когда Кама закончила, Валерия долго молчала. Потом сказала, что её мать, Валентина, была самой младшей, самой красивой, самой смелой. Что она всегда хотела большего. Всегда мечтала. Всегда верила. И всегда ошибалась.

Она замолчала. А потом сказала, что когда Валентина уехала в Москву, она просила её остаться. Говорила: не надо. Здесь семья. Здесь дом. Но та не послушала. Она всегда не слушала. Она всегда шла своим путём.

Валерия посмотрела на Каму.

— Ты похожа на неё. Очень похожа.

Кама молчала, смотрела в стол. Потом сказала, что не хочет быть похожей на неё, что мать бросила её, обещала вернуться и не вернулась.

Валерия покачала головой.

— Она не бросила тебя. Она не смогла вернуться. Её арестовали. Отправили в лагерь. Она умерла там. Под Карагандой.

Кама молчала долго. Потом сказала:

— Я знаю. Мне сказали.

Валерия встала, подошла к ней, обняла крепко — как мать.

— Ты не одна. Слышишь? Ты не одна. У тебя есть я. Я — твоя семья. Я — твоя кровь. Я тебя не брошу. Никогда.

Кама закрыла глаза. И впервые за долгое время заплакала по-настоящему. Слёзы текли по её щекам, она не вытирала их — просто позволяла им быть. Валерия постелила ей постель. Чистую, с белыми наволочками. Кама легла, смотрела в потолок — и впервые за долгое время заснула без страха.

---

Глава 3. Новая жизнь

Валерия повела Каму в магазин. Купила платье, юбку, кофту, туфли, школьную форму, тетради, ручки и карандаши. Кама смотрела на всё это и не понимала — она никогда не имела своего. Только ворованное.

Валерия сказала:

— Будешь учиться. Школа рядом. Я договорилась. Тебя возьмут.

Кама замерла. Она не умела читать и не умела писать. Она была неучем.

Первый день в школе. Кама стояла у доски в новой форме. Учительница — молодая, строгая, в очках — спросила, как её зовут. Кама молчала. Потом сказала:

— Кама.

Учительница нахмурилась.

— Кама? Что это за имя?

— Катя. Екатерина Ермолова.

Дети засмеялись. Она была старше их. Она была не такой. Она была чужой.

Кама сидела за партой с малышами, в третьем классе. Она была старше их намного. Они смотрели на неё, смеялись и шептались. Кама молчала. Смотрела в книгу — буквы расплывались, она не понимала, она злилась и хотела встать и уйти.

Учительница сказала:

— Катя, прочитай.

Кама молчала.

— Катя?

Кама встала, вышла из класса и хлопнула дверью.

И вдруг вспомнила Миру. Девочку с косичками, которая назвала куклу её именем. Которая сказала: «Ты как река. Ты всё можешь. Ты всё снесёшь». Кама закрыла глаза и подумала: я не могу, я не такая, я не умею. Но потом вспомнила голос Валерии: «Ты научишься. Ты всё можешь. Ты река. Ты всё снесёшь. И это тоже».

Она открыла глаза, посмотрела в книгу и начала читать. Медленно, по слогам.

Но на перемене её окружили мальчишки — сытые, чистые, в форме. Один из них, самый высокий, сказал, что она из детдома. Кама молчала. Он сказал, чтобы она отвечала, когда спрашивают. Кама молчала. Он сказал, что она воровала, что у неё руки в карманах.

Они засмеялись. Один толкнул её. Она упала. Они стояли над ней и смеялись. А учительница не видела. Или делала вид, что не видела.

Кама встала. Отряхнулась. Молчала. И пошла к выходу. На крышу.

Она сидела на крыше, смотрела на город и плакала — тихо, беззвучно. Валерия нашла её, села рядом и обняла.

— Ничего, — сказала она. — Я тоже не сразу научилась.

— Я не могу, — сказала Кама. — Я не такая. Я не умею.

— Ты научишься. Ты всё можешь. Ты река. Ты всё снесёшь. И это тоже.

Кама замолчала. Потом сказала:

— Ладно.

Она вернулась в класс. Села за парту. Открыла книгу. Начала читать — медленно, по слогам. Малыши смотрели на неё и больше не смеялись. Они видели: она старается. Она борется. Она не сдаётся. И мальчишки из класса тоже смотрели. Один из них, тот самый, высокий, сказал:

— Она, наверное, не такая уж и плохая.

Кама ничего не ответила. Но что-то в ней дрогнуло. Что-то тёплое. Что-то, чего она давно не чувствовала.

Вечерами Валерия читала вслух. Садилась в старое кресло, открывала книгу — Чехова, Толстого, Пушкина. Кама слушала, не понимая половину слов, но ей нравился голос Валерии. Тихий, спокойный, тёплый. Он убаюкивал. Успокаивал. Иногда Валерия засыпала над книгой, и Кама укрывала её пледом. Смотрела на неё долго — на усталое лицо, на седые волосы, на руки, которые держали книгу. И думала: это дом. Это семья. Это то, чего она никогда не имела.

Иногда Кама приходила к Валерии на работу. Библиотека была большая, тихая, с высокими потолками и длинными стеллажами. Пахло пылью, бумагой и чем-то старым, забытым. Кама ходила между полками, смотрела на книги, трогала корешки. Брала одну, листала, ставила обратно.

— Возьми. Почитай, — говорила Валерия.

— Я не умею.

— Научишься.

Иногда Валерия доставала старый альбом. Садилась рядом с Камой и показывала фотографии. Мать — молодая, смеющаяся. Муж — в форме, серьёзный. Сын — с яблоком в руке, счастливый. Кама смотрела и молчала. Она не знала этих людей. Но чувствовала, что они её. Её кровь. Её жизнь.

Иногда Валерия перешивала для Камы старое платье. Садилась у окна, доставала иголку, нитки, ножницы. Кама смотрела, как иголка мелькает в её руках.

— Ты вырастешь. Сошьём новое, — говорила Валерия.

Кама кивала. Она не знала, что будет дальше. Но знала: Валерия рядом. И это было главное.

---

Глава 4. Собес

Валерия стояла в собесЕ перед чиновницей — усталой, серой, с папкой.

— Я хочу оформить опеку. На племянницу. Она сирота. Из Молотова. Приехала ко мне.

Чиновница посмотрела на неё, потом на бумаги, потом снова на неё.

— Документы?

Валерия достала бумаги. Чиновница посмотрела и сказала, что здесь не всё, что нужны документы о смерти матери, о смерти отца, о многом другом.

— Их нет.

— Как нет?

— Мать умерла в лагере. Отец погиб на войне. Документов нет. Всё сгорело. Всё потеряно. Война.

Чиновница молчала долго. Потом сказала, что не может оформить опеку без документов, что нужно через суд, что нужны свидетели.

Валерия заплакала — тихо, беззвучно.

— У меня никого не осталось. Муж погиб. Сын погиб. Сестра погибла. У меня только она. Только Катя. Я не могу её потерять.

Чиновница смотрела на неё долго. Потом вздохнула, открыла папку, достала бумагу и начала писать. Она сказала, что оформит временную опеку, пока, до суда, но что Валерия должна принести хоть какие-то документы, хоть что-то, и найти свидетелей, кто может подтвердить, что она дочь её сестры.

Валерия кивнула. Вытерла слёзы.

— Спасибо.

Чиновница не ответила. Она просто поставила печать.

Валерия вернулась домой. Кама ждала её и смотрела на неё. Валерия улыбнулась — слабо, но тепло.

— Всё хорошо. Ты остаёшься. Пока.

Кама обняла её крепко. Впервые — сама.

---

Глава 5. Крыша зовёт

Ночью Кама не спала. Лежала в кровати, смотрела в потолок и думала. О Москве. О Пломбире. О его слезах. О его свистке. О Мире. О её рисунках. О Юрке. О его предательстве. О Белке. О её лжи. О Ленинграде. О Валерии. О её доброте. О школе. О детях, которые смеялись. О буквах, которые расплывались. О себе. О девочке, которая искала мать и не нашла. О девочке, которая хотела дом и получила его — но не знала, что с ним делать.

Она встала, открыла окно, вылезла на карниз и полезла на крышу.

Ленинградские крыши были другими. Не такими, как в Москве. Здесь они были выше, круче, опаснее. Но небо было тем же. И ветер был тем же. И свобода была той же.

Она сидела на краю, смотрела на город. Внизу были огни. Далеко — Нева. Ещё дальше — залив. И она думала: не могу без этого. Это моё. Это я.

Ночь была холодная, осенняя, с дождём, который моросил мелко и бесконечно. Крыши блестели от влаги — скользкие, опасные. Ветер свистел в трубах, гнул антенны, срывал последние листья с деревьев. Где-то внизу лаяла собака. Где-то играла гармонь. Где-то плакал ребёнок.

Кама сидела на краю и смотрела на город. Она думала о том, что она здесь чужая. Что она не знает этого города. Не знает этих людей. Не знает этой жизни. Но она чувствовала: город живой. Он дышит. Он помнит. Он ждёт.

Она увидела их на соседней крыше. Тени. Пацаны. Они что-то делали. Она подобралась ближе и стала смотреть.

Это была банда. Они вскрывали чердак. Один — маленький, шустрый — стоял на шухере. Другой — высокий, тонкий — ломал замок. Третий — рыжий — командовал.

Кама замерла. Она знала этих. Она была такой. Она и есть такая.

Она не ушла. Осталась. Смотрела. И когда шустрый пацан заметил её — она не побежала.

Он спросил:

— Ты кто?

Она сказала:

— Кама.

Он спросил:

— Что ты тут делаешь?

Она сказала:

— То же, что и вы. Смотрю.

Он позвал остальных. Они окружили её. Рыжий — злой. Высокий — молчаливый. Шустрый — любопытный.

И тут появился он. Генка Седой.

---

Глава 6. Банда Генки Седого

Генке Седому было пятнадцать лет. Он был худой и высокий, а волосы у него были седые — не седые от старости, а седые от блокады. Он выжил в Ленинграде в 1942 году. Видел, как умирали люди. Видел, как ели землю. Выжил — но поседел.

Он был холодным, спокойным, умным. Он не кричал и не угрожал — он просто смотрел, и все слушали. Он был мозгом банды. Планировал. Думал. И не боялся никого, кроме памяти.

Он не спал по ночам. Иногда кричал во сне. Никому не говорил, что видел. Но все знали: он видел что-то страшное.

Шустрику, Пашке, было двенадцать лет. Маленький, вертлявый, с острым носом и бегающими глазами. Вечно в движении. Быстрый, болтливый, вездесущий. Он был разведчиком — бегал по крышам, по улицам, по рынкам. Знал всё.

Гвоздю, Коле, было четырнадцать лет. Высокий, тонкий, нескладный — с длинными руками и длинными ногами, как гвоздь. Молчаливый, сильный, верный. Он не задавал вопросов — он делал. Если Генка сказал, Гвоздь сделал. Он был правой рукой.

Кнопке, Люсе, было одиннадцать лет. Маленькая, худенькая, со светлыми волосами, голубыми глазами и ангельским лицом. Тихая, ласковая, улыбчивая. Она была приманкой — отвлекала, выглядела невинной. И это работало.

Тихону было десять лет. Самый младший. Худой, бледный, с большими глазами. Молчаливый, почти не говорил. Он был наблюдателем — видел всё и запоминал всё. Он был памятью банды. Он не говорил, потому что видел, как убили его мать. Голос пропал навсегда.

Рыжему, Вите, было тринадцать лет. Рыжий, веснушчатый, злой, горячий, вспыльчивый, завистливый. Он хотел быть лидером — но Генка был лидером. И Рыжий это ненавидел. Он предаст. Рано или поздно.

Генка смотрел на Каму долго. Потом сказал:

— Ты новая.

Кама молчала.

— Я Генка. Это моя банда.

— Знаю.

— Откуда?

— Я такая же. Как вы.

Он усмехнулся холодно. Потом сказал:

— Посмотрим.

Генка не спал по ночам. Иногда кричал во сне. Кама слышала, как он ворочается на своей подстилке, как стонет, как шепчет что-то. Однажды она не выдержала — подошла, села рядом.

Он открыл глаза, посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Я видел блокаду. Я всегда вижу блокаду.

Она молчала. Не знала, что сказать.

Он закрыл глаза и снова заснул. Она сидела рядом, пока он не перестал стонать. Потом вернулась на своё место, легла, закрыла глаза — но сон не шёл.

Шустрик хотел стать моряком. Рисовал на стенах корабли — кривые, неуклюжие, но с парусами и трубами.

— Я уплыву, — говорил он. — Я увижу мир. Я увижу Африку. Я увижу Америку.

Кама смотрела на его рисунки и улыбалась. Она не знала, где Африка. Не знала, где Америка. Но знала: Шустрик — мечтатель. И это хорошо. Потому что мечтатели выживают.

Гвоздь не говорил, потому что не умел. Он заикался. Боялся, что над ним будут смеяться. Молчал, чтобы не позориться. Кама поняла это сразу. Не спрашивала его ни о чём. Просто была рядом. Он смотрел на неё долго. Потом улыбнулся — слабо, но тепло. И она поняла: он её принял.

Кнопка боялась, что её бросят. Как бросили родители. Она привязывалась к Каме, ходила за ней по пятам.

— Ты не уйдёшь? Обещай, что не уйдёшь.

— Не уйду.

Кнопка улыбалась — слабо, но счастливо. И Кама понимала: она нужна. Кому-то нужна. И это было странно. И это было хорошо.

Тихон не говорил, но он видел. Видел, что Кама другая. Что она не такая, как все. Он взял её за руку. Не отпустил. Это его способ сказать: «Ты — наша». Кама поняла. Сжала его руку — крепко, тепло. И он улыбнулся. Впервые за долгое время.

Рыжий завидовал. Хотел быть лидером. Хотел, чтобы его уважали. Не понимал, почему Генка главный. Думал: «Я лучше. Я сильнее. Я умнее». Смотрел на Каму и думал: «Она чужая. Она из Москвы. Она нас сдаст». Не говорил это вслух. Но Кама чувствовала. Видела его взгляд — злой, завистливый, голодный. Она знала: он предаст. Рано или поздно. Но не думала, что это будет так скоро.

Кама сидела в подвале с бандой. Генка смотрел на неё долго. Молчал. Потом сказал:

— Ты была в банде. В Москве.

Это было не вопрос. Это было утверждение.

Кама кивнула.

— Была.

— Банда Лысого.

— Да.

— Что случилось?

Кама молчала долго. Потом сказала:

— Юрка предал. Он забрал общак. Он бросил нас. Меня, Пломбира, Миру. Всех.

Генка молчал долго. Потом сказал:

— Он жив?

— Не знаю. Его арестовали. Он в тюрьме, или в лагере, или...

Она замолчала. Не договорила.

Генка кивнул. Он понял. Он всегда понимал.

— Здесь не предадут, — сказал он. — Здесь свои.

Кама посмотрела на него долго. Потом сказала:

— Знаю.

---

Глава 7. Дела банды

Первое дело Кама взяла через неделю после того, как Генка принял её в банду. До этого она только смотрела, только слушала, только запоминала — кто где ходит, кто что делает, кто чего боится. Генка не торопил её. Генка вообще никогда не торопил. Он просто сказал однажды вечером, когда все сидели в подвале и жевали разогретую кашу:

— Есть дело. Квартира на Малом. Ювелир. Камни, золото, серьги. Дверь железная, замки хитрые. Через дверь не пройти.

Все молчали. Шустрик смотрел на Генку, ждал, что тот скажет дальше. Гвоздь смотрел в стену — он всегда смотрел в стену, когда думал. Кнопка теребила край платья. Тихон смотрел на Каму — он всегда смотрел на Каму, когда что-то происходило. Рыжий курил в углу и молчал, но Кама чувствовала его взгляд — злой, завистливый, голодный.

Генка повернулся к ней.

— Ты сможешь через крышу.

Это был не вопрос. Это было утверждение. Кама кивнула.

— Смогу.

— Одна.

— Одна.

Рыжий фыркнул.

— Она даже не знает города. Как она найдёт крышу?

Генка посмотрел на него долго. Потом сказал:

— Она найдёт. Она умеет находить.

Рыжий замолчал. Но Кама видела: он не согласен. Он никогда не будет согласен. Он будет ждать. Он будет смотреть. Он будет искать момент.

Ночью Кама пошла одна. Генка объяснил ей дорогу — коротко, по-деловому, без лишних слов. Дом на Малом проспекте, серый, пятиэтажный, с лепниной и высокими окнами. Ювелир живёт на четвёртом. Окна выходят на улицу и во двор. Через улицу не пройти — слишком людно. Через двор — можно. Но двор закрыт. Ворота на замке. Собака во дворе. Злая.

Кама слушала и запоминала. Она всегда запоминала. Это было её умение — запоминать. С первого раза. Навсегда.

Она вышла из подвала в полночь. Ночь была холодная, осенняя, с дождём, который моросил мелко и бесконечно. Крыши блестели от влаги, скользкие, опасные. Кама шла по улицам, прячась в тени домов, обходя патрули, огибая фонари. Она не боялась. Она давно разучилась бояться.

Дом на Малом проспекте она нашла быстро. Он стоял на углу, серый, тёмный, с лепниной на фасаде. В окнах было темно — ювелир спал. Кама обошла дом, нашла пожарную лестницу — ржавую, скрипучую, но крепкую. Она поднялась по ней на крышу. Осторожно, шаг за шагом, проверяя каждую перекладину. Один раз перекладина дрогнула — Кама замерла, прижалась к стене, затаила дыхание. Потом продолжила. Дальше. Выше. Наверх.

На крыше ветер был сильнее. Он бил в лицо, свистел в трубах, гнул антенны. Кама пригнулась и пошла вперёд, по карнизу, к тому краю, где было окно ювелира. Она нашла его быстро — окно было приоткрыто, створка дрожала на ветру. Кама достала нож. Простой, кухонный, заточенный. Она поддела шпингалет, нажала — и рама поддалась.

Она протиснулась внутрь. Оказалась в комнате. Темно. Тихо. Только дождь стучал по стеклу и где-то далеко лаяла собака. Кама постояла, привыкая к темноте, прислушиваясь. Потом пошла вперёд.

Квартира была богатая. Ковры на полу, картины на стенах, мебель красного дерева. Пахло воском, табаком и чем-то сладким — духами или цветами. Кама двигалась тихо, как кошка. Она не задевала ничего, не скрипела, не дышала. Она просто шла.

В спальне она нашла шкатулку — под подушкой, деревянную, с резьбой. Кама открыла её. Внутри были камни — красные, синие, прозрачные. Кольца, серьги, броши. Она взяла всё, что могла унести. Завернула в платок. Положила в карман.

Потом выскользнула через окно тем же путём, каким вошла. По карнизу, по пожарной лестнице, вниз, во двор, в тень. И ушла.

Утром ювелир обнаружил пропажу. Он вызвал милицию. Милиция приехала быстро — ювелир был человеком важным. Они ходили вокруг дома, искали следы, опрашивали соседей. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Дело закрыли за отсутствием улик.

А вечером, когда банда собралась в подвале, Генка высыпал добычу на ящик. Камни блестели в свете керосинки. Все смотрели на них молча. Рыжий смотрел зло. Шустрик смотрел восхищённо. Гвоздь смотрел спокойно. Кнопка смотрела счастливо. Тихон смотрел на Каму.

Генка разделил добычу. Каме досталась треть — больше, чем кому-либо. Она не спорила. Она знала: она заслужила.

Генка посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Ты лучшая. Ты наша. Без тебя мы бы не справились.

Кама ничего не ответила. Но что-то в ней дрогнуло. Что-то тёплое. Что-то, чего она давно не чувствовала.

А Рыжий в это время сидел в углу и молчал. Но его глаза говорили больше, чем слова. Они говорили: она не заслужила. Она чужая. Она из Москвы. Она нас сдаст. Кама видела это. Кама знала это. Но она не сказала ничего. Потому что не хотела ссоры. Потому что не хотела проблем. Потому что знала: рано или поздно он покажет себя. Рано или поздно он предаст. И тогда она будет готова.

Рыжий сидел в углу и смотрел на Каму. Долго. Молчал. Потом сказал:

— Ты думаешь, ты лучше нас?

Кама подняла на него глаза.

— Нет. Я так не думаю.

— А что ты думаешь?

— Я думаю, что мы одна банда. И я делаю то, что должна.

— Ты делаешь то, что тебе выгодно.

— Я делаю то, что нужно всем.

Рыжий замолчал. Но его глаза говорили: я тебе не верю. Я никогда тебе не поверю.

Второе дело было сложнее. Склад на Лиговском проспекте — большой, каменный, с высокими воротами и колючей проволокой поверх забора. Охрана — два сторожа. Собаки — две овчарки. Через ворота не пройти. Через забор не перелезть.

Генка собрал банду и объяснил задачу. Шустрик разведал обстановку — он всегда разведывал. Гвоздь приготовил инструменты — он всегда готовил. Кнопка должна была отвлекать сторожей — она всегда отвлекала. Тихон должен был смотреть — он всегда смотрел. Рыжий должен был молчать — он всегда молчал. Кама должна была проникнуть внутрь — она всегда проникала.

— Через крышу, — сказал Генка. — Вентиляционная шахта. Узкая, но ты пройдёшь.

Кама кивнула.

— Пройду.

Рыжий снова фыркнул.

— А если не пройдёт? А если застрянет? А если её поймают?

Генка посмотрел на него долго. Потом сказал:

— Она не застрянет. Она не попадётся. Она умеет.

Рыжий замолчал. Но Кама видела: он не верит. Он никогда не поверит. Он будет ждать. Он будет смотреть. Он будет искать момент.

Ночью Кама пошла одна. Она подобралась к складу с соседнего двора, перебралась через крышу соседнего дома и спрыгнула на крышу склада. Крыша была старая, железная, скользкая от дождя. Кама двигалась медленно, осторожно, проверяя каждый шаг. Один раз нога соскользнула — она упала на колено, схватилась за трубу, замерла. Потом встала. Пошла дальше.

Она нашла вентиляционную шахту — узкую, тёмную, с решёткой. Кама сняла решётку, заглянула внутрь. Темно. Тихо. Она протиснулась в шахту. Плечи задевали стенки, колени скребли по железу. Она спускалась медленно, осторожно, дыша глубоко и ровно. Потом выбралась внизу. Оказалась в складском помещении.

Склад был большой, тёмный, с высокими стеллажами. Пахло кожей, тканью, пылью. Где-то капала вода. Где-то скрипело железо. Кама пошла вперёд, к воротам. Она нашла засов — тяжёлый, ржавый. Отодвинула его. Открыла ворота.

Банда вошла. Они вынесли всё, что могли: ткани, кожу, обувь, ящики с консервами. Собаки лаяли, но сторожа спали. Они ничего не слышали. Они ничего не видели.

Когда утром сторожа проснулись, склад был пуст. Они вызвали милицию. Милиция приехала, осмотрела помещение, нашла открытую вентиляционную шахту. Но следов не было. Ни отпечатков, ни отпечатков обуви, ни обрывков одежды. Ничего.

А вечером, когда банда собралась в подвале, Генка разложил добычу на полу. Ткани, кожа, обувь, консервы. Все смотрели на это молча. Рыжий смотрел зло. Шустрик смотрел восхищённо. Гвоздь смотрел спокойно. Кнопка смотрела счастливо. Тихон смотрел на Каму.

Генка разделил добычу. Каме досталась треть — больше, чем кому-либо. Она не спорила. Она знала: она заслужила.

Генка посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Ты не просто лучшая. Ты единственная. Без тебя мы бы никогда не смогли.

Кама ничего не ответила. Но что-то в ней дрогнуло. Что-то тёплое. Что-то, чего она давно не чувствовала.

Шустрик подошёл к Каме. Сел рядом. Посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Ты как кошка. Как дикая кошка. Ты везде пролезешь.

Кама улыбнулась.

— Я просто умею.

— Научи меня.

— Чему?

— Лазать. Пролезать. Быть как ты.

Кама посмотрела на него долго. Потом сказала:

— Я не могу научить. Это не умение. Это жизнь. Я жила на крышах. Я жила в подвалах. Я жила там, где не живут люди. Я научилась, потому что не было выбора.

Шустрик кивнул. Он понял. Он всегда понимал.

Третье дело было самым опасным. Квартира на Невском проспекте, в доме с колоннами. Хозяин — чиновник, важный, с связями. Дверь — бронированная. Замки — новейшие. Сигнализация — электрическая. Через дверь не пройти. Через окно — тоже: окна выходили на Невский, на людную улицу.

Генка собрал банду и объяснил задачу. Шустрик разведал обстановку — он всегда разведывал. Гвоздь приготовил инструменты — он всегда готовил. Кнопка должна была отвлекать — она всегда отвлекала. Тихон должен был смотреть — он всегда смотрел. Рыжий должен был молчать — он всегда молчал. Кама должна была проникнуть внутрь — она всегда проникала.

— Через крышу, — сказал Генка. — Но там сложно. Окна выходят на улицу. Через них не пройти. Нужно найти другой путь.

Кама подумала. Потом сказала:

— Есть другой путь. Через двор. Там окно в ванной. Маленькое, узкое. Но я пройду.

Генка посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Ты уверена?

— Уверена.

Рыжий снова фыркнул.

— Она не пройдёт. Она застрянет. Она попадётся.

Генка посмотрел на него долго. Потом сказал:

— Она пройдёт. Она не застрянет. Она не попадётся. Она умеет.

Рыжий замолчал. Но Кама видела: он не верит. Он никогда не поверит. Он будет ждать. Он будет смотреть. Он будет искать момент.

Ночью Кама пошла одна. Она поднялась на крышу по чёрной лестнице, перебралась через парапет и спустилась к окну с другой стороны — во двор. Окно было маленькое, узкое, с решёткой. Кама сняла решётку, заглянула внутрь. Темно. Тихо. Она протиснулась в окно. Плечи задевали стенки, колени скребли по кафелю. Она спустилась вниз, оказалась в ванной комнате.

Ванная была большая, с мраморными стенами, с зеркалами, с позолотой. Пахло духами, мылом, чем-то дорогим. Кама пошла вперёд, в коридор. Потом в кабинет.

В кабинете стоял сейф — большой, тяжёлый, с кодовым замком. Кама не знала кода. Но она нашла ключ — в ящике стола, под бумагами. Она открыла сейф. Взяла деньги, документы, драгоценности. И выскользнула тем же путём.

Утром чиновник обнаружил пропажу. Он вызвал милицию. Милиция приехала быстро — чиновник был важным. Они осмотрели квартиру, нашли открытое окно в ванной. Но следов не было. Ни отпечатков, ни отпечатков обуви, ни обрывков одежды. Ничего.

Чиновник был в ярости. Он требовал найти виновных. Но милиция ничего не могла сделать. Дело закрыли.

А вечером, когда банда собралась в подвале, Генка разложил добычу на полу. Деньги, документы, драгоценности. Все смотрели на это молча. Рыжий смотрел зло. Шустрик смотрел восхищённо. Гвоздь смотрел спокойно. Кнопка смотрела счастливо. Тихон смотрел на Каму.

Генка разделил добычу. Каме досталась треть — больше, чем кому-либо. Она не спорила. Она знала: она заслужила.

Генка посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Ты не просто лучшая. Ты та, кто делает невозможное. Без тебя мы бы никогда не смогли.

Кама ничего не ответила. Но что-то в ней дрогнуло. Что-то тёплое. Что-то, чего она давно не чувствовала.

Генка подошёл к Каме. Сел рядом. Посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Ты не просто лучшая. Ты та, кто держит небо. Без тебя мы бы все погибли.

Кама посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Я не держу небо. Я просто делаю то, что должна.

— Ты делаешь больше. Ты делаешь то, что другие не могут.

— Я делаю то, что умею.

— Ты умеешь всё.

Кама замолчала. Потом сказала:

— Я умею выживать. Это не всё. Но это главное.

Генка кивнул. Он понял. Он всегда понимал.

---

Глава 8. МатРос

Матвей Ростиславович был начальником отдела по борьбе с детской преступностью в Ленинграде. Немолодой, лет пятидесяти. Седой, худой, в форме. Глаза холодные, серые, как лёд.

Он был жёстким и усталым. Видел слишком много. Не верил в перевоспитание — верил в наказание. Отправлял детей в колонии. Не слушал их историй. Не жалел их.

Прозвище у него было МатРос — от «матрос», потому что служил на флоте, или просто от инициалов. Он не любил это прозвище, но носил.

Его философия была простой: дети — это будущее, но не все дети — будущее. Некоторые — прошлое. И их надо изолировать.

Он отличался от ЕвСеда тем, что ЕвСед был усталым, но верил. Хотел спасать. МатРос не верил — он просто делал работу. Он не был злым. Он был равнодушным. И это было страшнее.

МатРос воевал. Видел смерть. Потерял сына в блокаду. Не говорил об этом. Но иногда, ночью, смотрел на фотографию и молчал. Думал: «Я ловлю детей. Отправляю их в колонии. Не спасаю — изолирую. Потому что не верю, что их можно спасти». Он устал. Хотел покоя. Но покоя не было. Были только дети — голодные, злые, потерянные. И он ловил их. Одного за другим. И не знал, зачем.

Во время первой облавы МатРос пришёл на крышу, и Кама увидела его. Он смотрел на неё долго. Потом сказал:

— Ты новая.

Кама молчала.

— Я тебя запомню.

Он не пытался её задержать — не было ордера, не было оснований. Она просто стояла на крыше. А это не преступление. Он смотрел на неё долго, а потом отвернулся. Знал: она не уйдёт. Она вернётся. Они всегда возвращаются.

Кама вернулась домой. Валерия спала. На столе была записка: «Катенька, я волновалась. Поешь. Я оставила суп».

Кама смотрела на записку. Потом на суп. Потом на окно. И думала: не могу так. Не могу быть двумя.

А потом, когда она ушла, МатРос сидел в кабинете один. Поздно. Уже за полночь. Он не спал. Не мог.

На столе лежала фотография. Мальчик. Лет двенадцати. Смеётся. МатРос смотрел на него долго. Потом сказал:

— Прости. Я не смог. Я не смог тебя спасти. Я не смог никого спасти. Я только ловлю. Только изолирую. Только...

Он замолчал. Закрыл лицо руками. И молчал. Долго. Долго.

---

Глава 9. Выбор

Кама стояла перед выбором — и этот выбор был тяжелее, чем всё, что она пережила раньше.

Валерия была домом, теплом, школой, чистой постелью и горячим супом, который ждал её каждый вечер на столе. Генка был крышами, свободой, бандой, ночами без сна и ветром, который свистел в трубах.

Валерия говорила: ты не должна. Ты не такая. Ты можешь жить честно, как все люди. Генка говорил: ты такая. Ты наша. Ты не сможешь жить по-другому. Улица уже в твоей крови.

Кама молчала. Не знала ответа. И этот ответ не приходил ни днём, ни ночью.

Она шла на крышу — только там могла думать. Сидела на краю, смотрела на город. Вспоминала Пломбира — его слёзы, его свисток, его руки, которые держали её так крепко, будто она была стеклянной. Вспоминала Миру — её рисунки, её косички, её куклу, которую та назвала Камой. Вспоминала Юрку — его предательство, его глаза, в которых была не злоба, а страх. Вспоминала Белку — её ложь, её двойную жизнь, её молчание, в котором было больше боли, чем во всех словах мира.

Она думала: не хочу быть вором — но не умею быть другим. Не хочу жить на крышах — но не знаю, как жить в доме. Не хочу обманывать Валерию — но не знаю, как сказать правду. Не хочу терять банду — но не знаю, как её оставить. Не хочу быть одной — но не знаю, как быть с кем-то.

Она вернулась к Генке и сказала:

— Я с вами.

Генка кивнул. Не улыбнулся. Просто сказал:

— Хорошо. Завтра дело. Будь готова.

Кама кивнула. Она не была готова. Никогда не была. Но шла. Потому что не знала, как остановиться.

Она шла домой по пустым улицам — мимо тёмных домов, мимо мокрых от дождя тротуаров, мимо редких прохожих, которые спешили укрыться от холода. И думала: я предаю Валерию. Я предаю себя. Я предаю всё, к чему прикасаюсь. Я как чума. Приношу беду всем, кто меня любит. Матери. Юрке. Мире. Пломбиру. Теперь Валерии.

Валерия ждала её с ужином и тёплым чаем. Сидела на кухне у окна, смотрела на улицу. Когда Кама вошла, обернулась и улыбнулась — слабо, но тепло.

— Ты где была?

— Гуляла.

— Долго гуляла.

— Да.

Валерия не спрашивала больше. Просто поставила перед ней тарелку и села напротив. Кама ела и молчала. Валерия смотрела на неё и понимала. Понимала всё. Что Кама не гуляла. Что Кама была с бандой. Что Кама врёт. Но не говорила ничего. Просто гладила Каму по голове.

Кама закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала что-то, что похоже на дом. Но знала: завтра она уйдёт на крышу к своим. Потому что не может иначе. Потому что улица зовёт. Потому что банда ждёт. Потому что Генка сказал: завтра дело. И она пойдёт. Потому что она Кама. Потому что она река. Потому что она не умеет иначе.

Ночью она лежала в постели, смотрела в потолок. Думала о Валерии — о её доброте, о её терпении, о её любви. И думала: не заслуживаю этого. Не заслуживаю дома. Не заслуживаю семьи. Не заслуживаю ничего хорошего. Потому что я вор. Потому что я бандитка. Потому что я никто.

Она встала, подошла к окну, открыла его, вылезла на карниз. Полезла на крышу. Сидела на краю, смотрела на город. И думала: может, я должна уйти. Может, я должна исчезнуть. Может, я должна оставить Валерию в покое. Может, я должна перестать приносить беду всем, кто меня любит.

Но она не ушла. Осталась. Потому что была слабой. Потому что была эгоисткой. Потому что хотела тепла. Потому что хотела дома. Потому что хотела, чтобы кто-то ждал её с ужином. Потому что хотела, чтобы кто-то гладил её по голове. Потому что хотела, чтобы кто-то любил её. Даже если она не заслуживает.

Она сидела на крыше до утра. Смотрела, как светлеет небо. Как просыпается город. Как начинается новый день. И думала: этот день будет таким же, как все остальные. Я буду врать. Я буду воровать. Я буду жить на крышах. Я буду жить в доме. Я буду жить двумя жизнями. И это разорвёт меня. Рано или поздно. Но пока я жива. Пока дышу. Пока могу.

---

Глава 10. Тень на крыше

Кама вернулась в банду, и Генка принял её. Но Рыжий был против.

— Она чужая. Она из Москвы. Она нас сдаст.

Генка посмотрел на Рыжего долго. Потом сказал:

— Она своя. Я решаю.

Рыжий замолчал. Но в его глазах была злоба. Он не простит и не забудет.

В ту же ночь Кама заметила: Рыжий ушёл из подвала. Она не придала этому значения — мало ли куда. Может, по нужде. Может, подышать. Но что-то внутри неё насторожилось. Она выглянула на улицу и увидела: Рыжий стоит в переулке и с кем-то говорит. Кама не слышала слов, но видела — он нервничал, оглядывался, тёр руки. Она вернулась в подвал, легла, закрыла глаза — но сон не шёл.

Она думала о Рыжем. О его злобе. О его зависти. О его глазах, которые всегда смотрели на неё с ненавистью. Она думала: он может предать. Рано или поздно. Но не думала, что это будет так скоро. Не думала, что он пойдёт к МатРосу. Не думала, что он продаст их. Не думала, что он предатель.

А Рыжий в это время сидел на крыше один. Курил. Смотрел на город. Думал: она чужая. Она из Москвы. Она забрала всё. Генка слушает её. Шустрик смотрит на неё. Даже Тихон — и тот взял её за руку. А он, Рыжий? Он никто. Он рыжий. Он веснушчатый. Он всегда был не таким. И она тоже не такая. Но её любят. А его нет. Почему? Почему её любят, а его нет?

Он докурил. Встал. Пошёл вниз. В переулок. Туда, где ждал человек в форме. Человек в форме был не один. С ним было двое. Они смотрели на Рыжего. Долго. Молчали.

Потом человек в форме сказал:

— Ты из банды Лысого. Из Ленинградской. Я тебя видел.

Рыжий кивнул.

— Я хочу... я хочу помочь. Я знаю, где они. Я знаю, когда. Я знаю всё.

Человек в форме смотрел на него долго. Потом улыбнулся. Холодно. Спокойно. Как будто ждал этого. Как будто знал, что кто-то придёт. Рано или поздно. Всегда кто-то приходит.

Он сказал:

— Хорошо. Говори.

И Рыжий рассказал. Всё. Про подвал. Про крыши. Про дела. Про Каму. Про Генку. Про Пломбира. Всё.

Человек в форме слушал. Кивал. Записывал. Потом сказал:

— Ты будешь нам полезен. Приходи завтра. В это же время.

Рыжий кивнул. Ушёл. В темноту. В ночь.

А человек в форме — МатРос — смотрел ему вслед. Долго. Потом сказал своим людям:

— Готовьте облаву. На склад. На Обводном. Они пойдут туда. Скоро.

Кама на крыше. Ночь. Она смотрит на город и чувствует: за ней наблюдают. Оборачивается — никого. Но чувство не уходит. Она идёт по карнизу быстро и легко, как раньше. Но что-то не так. Что-то изменилось. Она понимает: она больше не одна. За ней Валерия. За ней школа. За ней дом. И это делает её медленнее. Осторожнее. Слабее.

Она возвращается домой. Валерия спит. На столе записка. Кама смотрит на неё долго. Потом ложится, закрывает глаза и думает: не могу так. Не могу быть двумя.

Она думала о том, что Валерия — это её прошлое. Что Валерия — это её настоящее. Что Валерия — это её будущее. И она думала: Валерия — это то, чего я всегда хотела. Дом. Семья. Тепло. Забота. Любовь. Но она думала: не заслуживаю этого. Я грязная. Я воровка. Я никто. И она думала: Валерия заслуживает лучшего. Лучше, чем я. Лучше, чем бандитка с крыши.

Она думала о Пломбире — о его глазах, о его руках, о его словах. И думала: он единственный, кто любил меня по-настоящему. Единственный, кто не бросил. Единственный, кто ждал. Но думала: и его я предам. Рано или поздно. Потому что я Кама. Потому что я река. Потому что я всё сношу. И всех. И себя.

Утром она встала, умылась, оделась, пошла в школу. Сидела за партой, смотрела в книгу — и не видела букв. Думала о Рыжем. О его глазах. О его молчании. Думала: он предаст. Знала это. Чувствовала. Видела. Но не сказала никому. Потому что не была уверена. Потому что боялась ошибиться. Потому что боялась: если скажет, а это окажется неправдой — потеряет банду. А банда — это всё, что у неё было. Кроме Валерии. Кроме Пломбира. Кроме Миры. Кроме дома.

Она вернулась в подвал вечером. Генка сидел на ящике, курил, смотрел в стену. Не обернулся. Просто сказал:

— Рыжий ушёл.

Кама замерла.

— Куда?

— Не знаю. Ушёл. И не вернулся.

Кама молчала. Она знала, куда он ушёл. Знала, к кому. Знала, зачем. Но не сказала.

Генка посмотрел на неё долго. Молчал. Потом сказал:

— Ты знаешь что-то.

Это было не вопрос. Это было утверждение.

Кама молчала.

— Ты знаешь, — повторил он. — Я вижу. Ты знаешь.

Кама молчала. Долго. Потом сказала:

— Нет.

Она соврала. Впервые. Генке. И ненавидела себя за это.

Генка встал. Подошёл к ней. Посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Кама. Я не глупый. Я вижу. Ты знаешь, куда он ушёл. Ты знаешь, к кому. Ты знаешь, что он предал. Ты просто боишься сказать.

Кама молчала. Слёзы стояли в её глазах. Она не плакала. Она просто позволяла им быть.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я просто не знаю точно. Я видела, как он говорил с кем-то в переулке. Я видела, как он нервничал. Я видела, как он оглядывался. Но я не знаю, с кем. Я не знаю, о чём. Я не знаю, предал ли он.

Генка смотрел на неё долго. Потом сказал:

— Он предал. Я знаю. Я чувствую.

Он замолчал. Потом сказал:

— Я знал его три года. Он всегда завидовал. Он всегда злился. Он всегда молчал. Он всегда хотел быть первым. Но он не был первым. Я был первым. И он не мог этого простить. Он ждал момента. И дождался.

Кама молчала. Она поняла. Она всегда понимала. Просто боялась признать.

Генка сказал:

— Мы должны быть готовы. К худшему.

Кама кивнула.

---

Глава 11. Дело

Генка объявил:

— Большое дело. Склад на Обводном канале. Ткани, кожа, обувь. Всё можно продать. Возьмём — уедем.

Банда готовилась. Шустрик разведал обстановку — он всегда разведывал. Гвоздь приготовил инструменты. Кнопка отвлекала сторожа. Тихон смотрел. Рыжий молчал. Слишком молчал. Не спорил, не возражал — просто сидел в углу, смотрел в стену. И это было странно. Кама заметила, но не сказала ничего. Думала: может, показалось. Может, устал. Может, боится.

Кама должна была проникнуть внутрь через крышу, спуститься в вентиляционную шахту и открыть ворота изнутри. Она это умела. Делала сотни раз. Но сейчас боялась — впервые. Думала: если меня поймают, что будет с Валерией?

Она готовилась. Проверяла снаряжение. Смотрела на карту. Думала о том, что может пойти не так. Думала: Рыжий может предать. МатРос может ждать. Она может не вернуться. Думала о Валерии — о её глазах, о её руках, о её голосе. И думала: если я не вернусь, Валерия будет ждать. Как мать. Как Мира. Как все они. И не хотела, чтобы Валерия ждала. Хотела, чтобы Валерия жила. Без неё. Потому что она Кама. Потому что она река. Потому что она всё сносит. И всех. И себя.

А вечером, накануне дела, Кнопка сидела в углу и смотрела на свои руки. Долго. Молчала. Потом сказала:

— Я боюсь.

Кама села рядом.

— Чего?

— Что меня поймают. Что меня посадят. Что меня... что меня...

Она замолчала. Заплакала. Тихо. Беззвучно.

Кама обняла её. Крепко. Тепло.

— Не бойся. Я с тобой.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Кнопка улыбнулась. Слабо. Но счастливо. И это было последнее, что Кама видела перед облавой.

Ночью на складе всё шло по плану. Кама на крыше. Спустилась. Открыла ворота.

И тут загорелись прожекторы. Крики. Свистки. Облава.

МатРос стоял в тени. Смотрел. Улыбался холодно. Он знал. Он ждал.

Кама бежала. Петляла по крышам, по чердакам, по переходам. Знала эти крыши. Изучила. Каждый выступ. Каждый карниз. Каждую трубу. Но слышала шаги за спиной. Много шагов. Слышала крики. Свистки. Знала: они близко. Знала: не отстанут. Знала: она не уйдёт.

Она думала о Валерии — о её глазах, о её руках, о её голосе. Думала: не хочу умирать. Хочу жить. Хочу вернуться домой. К Валерии. К Пломбиру. К Мире. К себе.

Но она не вернулась. Потому что Генка был ранен. Потому что Генка не мог бежать. Потому что она не могла его бросить. Потому что она Кама. Потому что она река. Потому что она всё сносит. Но не своих. Никогда.

---

Глава 12. Западня

Банда бежала. Гвоздь схвачен. Шустрик схвачен. Кнопка плакала. Тихон молчал. Генка отбивался. Рыжий исчез.

Кама поняла: Рыжий предал. Рассказал МатРосу. Продал их.

Кама на крыше. Внизу милиция. Наверху небо. Она могла уйти — знала эти крыши. Но Генка ранен. Не может бежать.

Кама вернулась. Потащила его. Как когда-то тащила Пломбира. Как когда-то тащила себя. Они в тупике. Западня. МатРос шёл к ним медленно и спокойно. Не спешил. Знал: они никуда не денутся. Его люди внизу. Перекрыли выходы. На крыше только он. Один. И ему этого хватало.

— Ну что, — сказал он. — Пришли.

Кама смотрела на него. В её глазах ненависть и страх. Генка шептал:

— Беги. Оставь меня.

Кама качала головой:

— Нет.

МатРос подошёл ближе.

— Ты новая. Я тебя запомнил. Ты Кама. Из Москвы. Я знаю про тебя.

Кама замерла. Он знал. Откуда?

— Рыжий рассказал. Он всё рассказал. И про тебя. И про Лысого. И про ЕвСеда. Всё.

Кама сжала кулаки. Предатель. Рыжий. Всё разрушил.

МатРос достал наручники.

— Ты пойдёшь со мной. А мальчик в больницу. Потом в колонию.

Кама смотрела на Генку. Он бледный. Кровь на руке. Теряет сознание.

И тут раздался звук. Свист. Деревянный. Знакомый.

Кама замерла. Она знала этот звук. Слышала его на вокзале. В Москве.

Она обернулась. На краю крыши фигура. Большая. Неуклюжая. Знакомая.

Пломбир.

Она смотрела на него и не могла поверить. Думала: это сон. Это видение. Это смерть. Но это был он. Живой. Настоящий. Здесь. В Ленинграде. На этой крыше. В этот момент.

Он прыгнул вниз. Огромный. Страшный. Пошёл на МатРоса. И МатРос отступил. Впервые за всё время. Потому что не ожидал. Потому что не был готов. Потому что не знал: у Камы есть кто-то, кто придёт за ней. Кто спасёт её. Кто любит её. Кто не боится.

---

Глава 13. Спасение

Пломбир прыгнул вниз на крышу. Огромный и страшный. Пошёл на МатРоса. МатРос отступил — не ожидал, не был готов. Пломбир ударил его один раз. МатРос упал.

Пломбир схватил Каму за руку:

— Бежим!

Кама не двигалась. Смотрела на Генку.

— Его надо взять.

Пломбир кивнул. Подхватил Генку легко, как пушинку. Они побежали.

Уходили через крыши. Пломбир не знал дорогу — но шёл за Камой. Она вела. Он нёс Генку. Она показывала путь.

Спустились в подвал — заброшенный, тёмный. Пломбир положил Генку на пол. Кама перевязала ему рану — она умела, видела, как это делают.

Генка без сознания. Кама смотрела на Пломбира долго. Молчала. Потом спросила:

— Как ты здесь?

Пломбир опустил глаза. Сказал тихо:

— Я не мог. Не мог ждать. Я поехал за тобой. В Ленинград. Я искал. Долго искал. Нашёл.

Кама молчала. Смотрела на него. В её глазах были слёзы. Она не плакала. Просто позволяла им быть.

— Ты дурак, — сказала она.

— Знаю.

— Большой дурак.

— Знаю.

Она подошла к нему. Положила голову на его плечо. Он обнял её осторожно, как будто она была стеклянной.

— Я скучала, — сказала она тихо.

— Я тоже.

Они сидели в подвале, вдвоём, в темноте. Генка спал. Кама прижималась к Пломбиру. Пломбир гладил её по голове. Они молчали. Им не нужны были слова. Им было хорошо. Впервые за долгое время. Впервые за много месяцев. Впервые за целую жизнь.

Генка пришёл в себя. Смотрел на Пломбира, потом на Каму. Потом спросил:

— Кто это?

— Друг. Из Москвы.

Генка кивнул. Не спрашивал больше. Был слишком слаб. Но смотрел на Пломбира долго. Изучал. Оценивал. И, кажется, одобрял.

А потом, когда Кама вышла, Генка подозвал Пломбира. Посмотрел на него долго. Молчал. Потом сказал:

— Ты её любишь.

— Да.

— Сильно?

— Больше жизни.

— Тогда почему отпустил?

Пломбир молчал. Долго. Потом сказал:

— Она не моя. Она своя. Я не могу её держать. Я могу только ждать.

Генка кивнул. Молчал. Потом сказал:

— Ты хороший. Сильный. Верный. Она тебя не заслуживает.

Пломбир посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Она заслуживает всего. Она всё.

Генка усмехнулся. Холодно. Но в глазах было уважение.

— Ладно. Оставайся. Но если ты её обидишь — я тебя найду.

Пломбир кивнул.

— Я знаю.

---

Глава 14. Как Пломбир нашёл Каму

Пломбир приехал в Ленинград через неделю после Камы. Не знал, где она. Не знал адреса. Знал только: она искала тётку. Сестру матери.

Начал с Московского вокзала. Спрашивал у носильщиков, у милиционеров, у беспризорников. Никто не знал. Ходил по адресным столам, стоял в очередях, заполнял бумажки. Ему отказывали. Ночевал на вокзале, в тамбурах, в подвалах. Не сдавался. Ел что придётся. Мёрз. Но искал.

Ходил по улицам, по дворам, по рынкам. Спрашивал у всех — у старух с семечками, у мальчишек с гармонью, у инвалидов на тележках, у милиционеров, у беспризорников. Никто не знал. Никто не видел. Никто не слышал. Он думал: она уехала. Она умерла. Он её никогда не найдёт. Но продолжал искать. Потому что не мог иначе. Потому что обещал. Потому что любил.

Однажды наткнулся на беспризорников — маленьких, грязных, голодных. Дал им хлеб. Разговорились. Спросил: не знают ли девочку, худую, маленькую, из Москвы, которую зовут Кама или Катя Ермолова. Один пацан сказал: «Кама? Это которая на крышах? Которая с Генкой Седым?» Пломбир замер. Спросил: где она? Пацан сказал: «На Петроградской. Где-то. Я не знаю точно. Но она с бандой. Она на крышах».

Пломбир пошёл на Петроградскую. Ходил по дворам, по крышам, по чердакам. Искал долго. Уже почти отчаялся. И тогда увидел её на крыше. Она шла по карнизу легко и быстро — как раньше, как всегда.

Он не окликнул. Просто пошёл за ней. Следил несколько дней. Изучал. Запоминал. Он знал, когда она выходит. Когда возвращается. Где спит. Где ест. С кем говорит. Он знал всё. Он стал тенью. Он стал охотником. Он стал защитником.

Он видел, что она с бандой. Что у неё своя жизнь. Свои люди. Свои крыши. Он не хотел вторгаться. Не хотел мешать. Просто смотрел издалека. Как она живёт. Как смеётся. Как снова стала собой.

Но потом заметил: банда готовится к чему-то. Они собираются. Что-то обсуждают. Смотрят на карту. Ходят по крышам. Ждут. Он понял: они пойдут на дело. Ночью. На склад. На Обводном.

Он пошёл за ними. В ту ночь. Он был на крыше. Рядом. Он ждал. Он смотрел. И когда началась облава — он не выдержал. Не мог стоять в стороне. Пошёл за ней. Спас её.

Он думал о ней каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Думал о её глазах, о её руках, о её голосе. Думал о том, как она уехала. Как бросила его. Как оставила одного. Думал: ненавижу её. Но знал: это неправда. Знал: люблю её. Больше жизни. Больше всего. Больше себя.

Думал о том, что скажет ей, когда найдёт. Что сделает. Что будет. Но когда увидел — не сказал ничего. Просто смотрел. И ждал. Потому что умел ждать. Потому что всегда ждал. Потому что ждал бы всю жизнь. Если бы понадобилось.

---

Глава 15. Разговор

Пломбир сказал Каме:

— Тебе нельзя здесь оставаться. МатРос тебя найдёт. Он тебя запомнил. Он не простит.

— Я знаю.

— Поехали со мной. В Москву. Или куда-нибудь. Куда угодно. Только не здесь.

Кама молчала. Смотрела на Генку, на банду, на крыши — на всё, что стало её домом. Потом сказала:

— Я не могу. Они мои. Я не могу их бросить.

Пломбир смотрел на неё долго. Потом сказал:

— Тогда я останусь.

Кама замерла.

— Что?

— Я останусь. С тобой. Пока ты не передумаешь. Пока не поймёшь, что тебе не нужно это. Пока не вернёшься.

Кама смотрела на него. В её глазах было что-то, что она давно не чувствовала.

— Ты правда останешься?

— Правда.

Она молчала. Потом сказала:

— Ладно.

Пломбир остался. Жил в подвале с бандой. Не воровал. Просто был. Помогал. Носил. Защищал.

Генка смотрел на него. Изучал. Потом сказал Каме:

— Он хороший. Сильный. Верный.

— Знаю.

— Он тебя любит.

— Знаю.

— А ты?

Кама молчала. Потом сказала:

— Не знаю. Не умею.

Генка кивнул. Он понимал.

Прошла неделя. Генка поправлялся медленно — рана была глубокой, и кровь шла долго. Кама перевязывала его каждый день, меняла бинты, приносила еду. Он почти не говорил. Смотрел в стену. Думал.

Пломбир был рядом. Помогал. Носил воду. Стоял на страже. Он не спрашивал ни о чём. Просто был. И это было хорошо.

Через неделю Генка встал. Шатаясь. Бледный. Но встал. Он сказал:

— Пора.

Кама сказала:

— Ты ещё слаб.

Он сказал:

— Я знаю. Но пора.

Она не спорила. Она знала: он прав. МатРос не будет ждать. МатРос уже ищет. Уже готовит. И если они не ударят первыми — он ударит.

Ночью на крыше Кама и Пломбир были вдвоём. Смотрели на город. Ветер был сильный — срывал слова, и им приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

— Красиво, — сказал Пломбир.

— Ага.

— Я никогда не видел Ленинград. Только Москву.

— Теперь увидел.

— Ага.

Они молчали. Потом Пломбир показал на звезду:

— Это ты. Самая яркая.

Кама посмотрела.

— Нет. Это ты. Самый большой.

Они засмеялись. Впервые за долгое время.

Кама достала пуговицу. Показала Пломбиру.

— Это от шинели отца. Талисман.

Пломбир взял её, посмотрел.

— Она треснула.

— Знаю. Но я ношу обе половинки. Это моя жизнь.

Пломбир кивнул. Он понял.

Они молчали. Потом Пломбир сказал:

— Я хочу тебе сказать. Давно хочу. С самого вокзала.

— Что?

Он замолчал. Потом выдохнул:

— Я люблю тебя.

Кама молчала долго. Потом сказала:

— Я знаю.

— И что?

— Не знаю, что сказать. Не умею. Не знаю, как это.

Пломбир кивнул. Не обиделся. Понимал.

— Ладно, — сказал он. — Я подожду. Сколько нужно. Я умею ждать.

Кама смотрела на него. В её глазах были слёзы. Она не плакала. Просто позволяла им быть.

— Спасибо.

Она думала: он единственный, кто любил меня по-настоящему. Единственный, кто не бросил. Единственный, кто ждал. И думала: не заслуживаю его. Я грязная. Я воровка. Я никто. Но думала: хочу быть с ним. Хочу, чтобы он был рядом. Хочу, чтобы он ждал. Хочу, чтобы он любил. Даже если не заслуживаю. Даже если не умею. Даже если боюсь.

Она думала о Валерии — о её глазах, о её руках, о её голосе. И думала: Валерия — это моя мать. Не по крови. По сердцу. Валерия — это мой дом. Моя семья. Моя жизнь. И думала: не могу выбрать. Не хочу выбирать. Хочу и то, и другое. И Пломбира. И Валерию. И банду. И дом. И крыши. И всё. Всё сразу. Потому что я Кама. Потому что я река. Потому что я всё сношу. И всё беру. И всё хочу. И всё люблю.

---

Глава 16. Банда приходит на помощь

МатРос не сдался. Искал. Злился. Был унижен. Его сбили с ног. Победили. Он не простил.

Он знал, что банда где-то на Петроградской. Знал, что они прячутся. Знал, что они не уйдут. Они никогда не уходят. Они возвращаются. Всегда возвращаются.

Он послал своих людей. Они ходили по дворам. По крышам. По чердакам. Они спрашивали. Они смотрели. Они слушали. Они искали.

И они нашли. Через беспризорников. Через стукачей. Через тех, кто продаёт за хлеб. За деньги. За жизнь.

Они узнали, где банда. Когда они собираются. Куда ходят. Что делают. И МатРос стал ждать. Он умел ждать. Он всегда умел ждать. Он ждал, когда они расслабятся. Когда подумают, что опасность прошла. И тогда он ударил.

Он ударил ночью. Когда они были на крыше. Вдвоём. Кама и Пломбир. Он знал, что они будут там. Он знал, что они одни. Он знал, что они не ждут.

Но он не знал, что они придут. Генка. Шустрик. Гвоздь. Кнопка. Тихон. Вся банда. Они пришли. Они не бросили. Они пришли.

Бой был коротким и жёстким. Генка ударил МатРоса. Гвоздь держал его людей. Шустрик отвлекал. Кнопка кричала. Тихон смотрел.

Кама и Пломбир бежали вместе — в темноту, в ночь. Они были на крыше. Далеко. Безопасно. Смотрели на город и молчали.

Тишина. Только ветер. Только дыхание. Только сердце.

— Ты спасла меня, — сказал Пломбир.

— Ты спас меня.

— Мы спасли друг друга.

— Ага.

Они молчали. Потом Кама сказала:

— Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, куда идти. Не знаю, как жить.

Пломбир взял её за руку — крепко, тепло.

— Я знаю. Вместе. Мы будем вместе. Что бы ни случилось.

Кама смотрела на него. В её глазах были слёзы и улыбка — слабая, но настоящая.

— Вместе.

Начинался рассвет. Небо светлело. Город просыпался. Где-то кричал петух. Где-то звенел трамвай. Жизнь продолжалась.

Пломбир взял Каму за руку. Крепко. Тепло. Она не отнимала. Сжимала его пальцы. Это был ответ. Это было обещание. Это было начало.

Они сидели на крыше, и Кама думала о том, что не знает, что будет дальше. Думала о Валерии — о её глазах, о её руках, о её голосе. Думала о Пломбире — о его глазах, о его руках, о его голосе. Думала о Генке. О банде. О Шустрике. О Гвозде. О Кнопке. О Тихоне. О Рыжем — о предателе, о враге, о человеке, который продал их. Думала о МатРосе — о его глазах, о его руках, о его голосе. И думала: он вернётся. Не отстанет. Будет искать. Будет мстить. И думала: я должна быть готова. К тому, что будет. К тому, что придёт. К тому, что ждёт.

Она смотрела на рассвет, на небо, на город. И думала: этот рассвет первый. Первый рассвет новой жизни. Первый рассвет новой меня. И думала: может быть, всё будет хорошо. Может быть, я найду своё место. Может быть, я стану кем-то. Может быть, я буду счастлива. Может быть. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь.

Она сжала руку Пломбира. Крепко. Тепло. И сказала:

— Вместе.

Он сказал:

— Вместе.

Они сидели на крыше вдвоём, смотрели на город, на небо, на звёзды, которые гасли одна за другой. И молчали. Им не нужны были слова. Им было хорошо.

Где-то внизу, в подвале, спал Генка. Гвоздь сидел у окна. Шустрик рисовал корабль на стене. Кнопка улыбалась во сне. Тихон смотрел в потолок. А где-то далеко, в Москве, Мира рисовала домик, солнце и три фигурки. И ждала. И верила. И надеялась.

А Кама смотрела на рассвет. И думала: что будет дальше? Она не знала. Никто не знал. Но она была жива. Она была здесь. Она была не одна. И это было начало.

---

Конец второй части

---

Ленинград — Петроградская сторона — Обводный канал — Московский вокзал
Осень 1951 — весна 1952