Неумолимо всегда плохого качества

лукавый  хотел  жить,  как  пройти  сквозь,
прибегнуть  к  содержимому,
где  косолапо  зашло  солнце,
ко  мне  подкралось  60,
охватило  холодными  руками,
худоба  продавила  в  глазницы  глаза
и  потёк  песок  упакованный  в  слёзы,
ковры  выткали  бессмертные  птицы,
тяжёлый  смыв  одолеть  взгромоздились  потёмки,
а  я  запутался  в  воплощениях,
рассветы  слова  побросали  в  урны…

мутный  холод  прячет  время  в  озноб  неба,
упрямо  считают  стихи  лекарством  люди
застёгнутые  на  все  пятна,
цепляется  за  обман  тельце  вируса
с  волосяными  луковицами  вкуса,
а  я  в  формуле  скандального  примирения
тонкой  нитью  сшиваю  в  одну  рану  путь  пыли…

плечи  сутуло  разворачиваются,
из  памяти  вылетает  воспоминание,
как  око  за  око,
как  всего  лишь  скопление  мошки,
мне  хочется  хирургической  точности,
повязку  в  упор  до  теплового  удара
и  дышать,
дышать  светом 
проникающим  по  самую  рукоятку,
где  присело  60,
это  утяжеляет  раннее  утро  под  дугой  пробуждений,
это, 
чтобы  побывать  на  одном  взгляде,
глазам  сидеть  на  разных  лепестках  мертворожденного  цветка…

и  в  эту  струю  всмотрюсь,
и  станет  теплей 
любопытная  прочность 
не  оставлять  алиби,
спешить  по  гитаре  без  струн 
согласной  побыть  публикой 
слушая  джаз,
бросается  песок  в  глаза
и  я  становлюсь  жителем  штатного  осеннего  ветра
нецензурно  блуждающего  сиротой,
меня  не  цвет  зрачков  вытесняет,
сама  жизнь  глаза  покидает,
сознание  в  растерянности,
побеги  в  сорняках,
Луна  с  неба  сваливается…

и  в  новом  периоде  распада  делений  столько,
сколько  во  внутривенном  испуге,
и  они  сами  поставятся,  как  надо,
а  я,
боясь  высоты,
взберусь  в  мелодичность  и  фальшь,
пружинящей  пустотой 
шелестяще  и  бесшумно
уронюсь  в  таз  для  выкидышей  не  выкидышем,
уже  наелся  хлеба,
60  плетётся  за  мной  по  полу,
ждёт  зрелищ.